Чтение онлайн

В 1950-е годы Франция все чаще смотрела в сторону Средиземноморья. Отчасти это было связано с тем, что центр тяжести в Европе теперь, как никогда ранее, находился в Северной Европе: создание Европейского экономического сообщества в 1957 году рассматривалось не только как инструмент для развития экономического сотрудничества, но и как средство предотвращения нового конфликта между Францией и Германией. Присоединение Италии, казалось, придало ЕЭС средиземноморское измерение, но это не стоит преувеличивать: Италия получила право на вступление благодаря Милану и Турину, промышленным городам вдали от Средиземноморья, и в течение первых пятнадцати лет существования ЕЭС она была самым бедным государством сообщества, с нищим югом, страдающим от низкой грамотности, сельскохозяйственной отсталости и отсутствия индустриализации.14 Еще одно свидетельство отхода от Средиземноморья можно найти в непростой истории французской деколонизации. Франция уступила сначала автономию, а затем независимость проблемным марокканцам и тунисцам, а затем вообразила, что сможет удержать Алжир, северное побережье которого было включено в состав метрополии. И без того жестокая война между французскими войсками и националистическим Фронтом национального освобождения осложнилась вмешательством активистов организации "Секундная армия", которые боролись как с алжирскими националистами, так и с французским правительством, защищая, по их мнению, французские интересы в Алжире. Алжирский вопрос всколыхнул общественное мнение и французскую политику. Генеральский переворот, приведший к свержению Четвертой республики и приходу к власти генерала де Голля в 1958 году, начался с того, что французские поселенцы в Алжире заняли правительственные здания в Алжире; он продолжился высадкой войск на Корсике. Де Голль пришел к власти, утверждая, что Алжир должен остаться французским, но вскоре он признал, что это невозможно, и несколько его сослуживцев-генералов решили, что он предал их дело, и организовали против него заговор. Не обращая внимания на эти угрозы, де Голль в 1962 году отпустил Алжир. Последствия были предсказуемы: очередное массовое перемещение населения. Тех европейцев, которые еще не покинули Алжир, подтолкнула к этому "резня в Оране" 5 июля 1962 года: в день обретения страной независимости европейский квартал Орана подвергся набегу националистов, которые убили спорное число людей (по самым скромным оценкам, около 100), но добились своей цели - отпугнули сотни тысяч европейцев. Французские войска, все еще находившиеся в Оране, остались в стороне, получив приказ сохранять нейтралитет. За несколько месяцев до и после провозглашения независимости из Алжира уехало около 900 000 французов, включая потомков поселенцев и алжирских евреев, причем огромное количество осело на юге Франции. За ними последовала волна коренной алжирской иммиграции, а также иммиграции из Марокко и Туниса, преобразовавшая сердце Марселя и других городов. Вместо того чтобы создать новую конвивенцию, присутствие кишащего североафриканского населения вызвало уродливые ксенофобские настроения на юге Франции, усугубленные воспоминаниями о терроризме НФО.

Британия тоже столкнулась с настоятельными требованиями независимости от своих средиземноморских владений. Перед мальтийцами стояли три варианта: присоединиться к Италии - идея, модная до войны, но немыслимая после осады; укрепить связь со своим хозяином путем объединения с Великобританией; получить независимость. Второй вариант получил широкую поддержку, но стало очевидно, что Королевский флот все меньше использует мальтийские верфи, поскольку Британия сократила свое присутствие в Средиземноморье, и к 1964 году движение за независимость победило, хотя Мальта еще на десять лет сохранила королеву Елизавету в качестве главы государства и осталась в составе Содружества. Позднее, при социалистическом правительстве Дома Минтоффа, Мальта будет гордиться своим внеблоковым статусом и искать союзников в регионе, включая крайне непредсказуемого полковника Каддафи, захватившего власть в Ливии в 1969 году. Острову досталось странное наследие: рыба с картошкой, липкие булочки и английский язык, правда, теперь на втором месте после мальтийского. Сменявшие друг друга мальтийские правительства оставались с головной болью, поскольку было непонятно, как можно выгодно использовать активы Большой гавани без присутствия британского флота. Внеблоковый статус острова означал, что советский флот не мог рассчитывать на большую выгоду от Мальты, но китайцы начали видеть возможность, поскольку их отношения с СССР ухудшились до идеологического обзывательства. Между крошечной Мальтой и огромной Народной Республикой были торжественно установлены дипломатические отношения, а китайцы вложили средства в модернизацию мальтийских сухих доков. С другой стороны, до конца 1970-х годов Китай пользовался доступом к военно-морским объектам в Албании, своем единственном близком европейском союзнике, который теперь с удовольствием отказывает "ревизионистским социал-фашистам" из Москвы.15

Для Британии Мальта была раздражающим комаром, а Кипр - гигантским осиным гнездом. Требование греков-киприотов об энозисе с Грецией и растущий раскол между греками и турками-киприотами привели к предсказуемому результату: турецкое правительство настаивало на том, что Кипр, принадлежащий Греции, представляет собой стратегическую угрозу в водах к югу от Турции. Однако в центре оппозиции оказалась не только другая община. Против колониальной державы выступили воинствующие греческие националисты, среди которых все больше радикализировались школьники. Они воображали, что переживают борьбу Греции за независимость от османов, и некоторые из них присоединились к многотысячной Этнической организации киприотов-агонистов (EOKA), "Национальной организации кипрских бойцов". Ее молодежное крыло требовало от членов поклясться именем Троицы, что они "всеми силами будут работать над освобождением Кипра от британского ига, жертвуя ради этого даже своей жизнью "16.16 Но это была не игра. Командир ЭОКА Георгиос Гривас был фанатичным националистом, не знавшим удержу. В разгар чрезвычайной ситуации на улицах Никосии ежедневно убивали британских солдат (всего более 100 человек) и турок, а греческая и турецкая общины сгрудились в отдельных районах, отделенных друг от друга колючей проволокой или охраняемых вооруженными иррегулярами.17

Лоренс Даррелл, который преподавал в греческой средней школе в Никосии, а затем стал британским сотрудником по информации на Кипре, вспоминал о нерешительности британских колониальных властей в начале смуты:

Следует ли, например, вести себя так, как будто греки - это греки? Греческий национальный гимн - должен ли он звучать в День независимости, в то время как Афины передают по радио гнусные и подстрекательские материалы, подстрекающие греков к восстанию? Похоже, что четкой линии в этом вопросе не было, поэтому я был вынужден пока что выбирать курс между смутным дружелюбием и упреками.18

Ссылка на Троицу в клятве EOKA подчеркивала роль греческого православия в борьбе за энофсис, поскольку греческая церковь, а не чувство принадлежности к наследникам Перикла, была центром греческой идентичности - турки были более непринужденны в своей привязанности к исламу. Архиепископ Макариос выполнял функции "этнарха" во главе греческой общины, хотя британские власти выслали его с острова в 1956 году, задержав на Сейшельских островах на три года. Он был убежденным сторонником деколонизации, за которой должен был последовать энозис, а турки в ответ утверждали, что единственный способ ослабить напряженность между турками и греками - это разделить остров. Трудно было понять, как это можно сделать, поскольку турки были разбросаны по всему острову. Кроме того, греки, как правило, занимали ведущие экономические позиции, а турецкие районы в смешанных деревнях часто оставались бедными.

Кипрская республика появилась в 1960 году, президентом которой стал Макариос, но требовала тщательного воспитания. Греция, Турция и Великобритания были державами-гарантами, имевшими право вмешаться в ситуацию, если Кипр окажется под угрозой. Великобритания сохранила две базы неправильной формы в Дхекелии и Акротири площадью почти 100 квадратных миль (250 квадратных километров), представляющие собой суверенную британскую территорию; они стали важными ближневосточными пунктами прослушивания для НАТО. Согласно кипрской конституции, турки предоставляли вице-президента и имели (по мнению греков) более сильное политическое влияние, чем того требовала их численность. Но, конечно, целью конституции было убедиться, что греки не потянут остров в союз с Грецией. Хотя в 1960 году Макариос согласился с тем, что Кипр станет отдельной республикой, энозис оставался на повестке дня греков-киприотов даже после 1967 года, когда власть в Афинах захватил жестокий, крайне националистический военный режим. Летом 1974 года греческие офицеры, расквартированные на Кипре, стали источником проблем, и Макариос был свергнут в результате переворота. Казалось, что греческие полковники намеревались добиться энозиса силой. В конце июля вмешалось турецкое правительство, заявив о своем праве на это как держава-гарант; Турция высадила на остров 30 000 солдат и оккупировала северную треть, а хунта в Афинах, основательно дискредитированная, отпала от власти. Последствия для населения Кипра были предсказуемы. До 190 000 греков-киприотов бежали на юг из Кирении, Фамагусты и небольших городов и деревень в контролируемые греками районы, а десятки тысяч турок-киприотов поспешили на север, чтобы найти защиту у турецкой армии. Таким образом, остров был окончательно разделен по этническому признаку, но на нем остались глубокие шрамы, физические и душевные: недалеко от турецкой линии фронта приморский район Фамагусты, изобилующий отелями, построенными греками, чтобы воспользоваться относительным миром, наступившим после получения независимости, превратился в пустынный город-призрак, дополняющий старую Фамагусту, город-призрак разрушенных готических церквей с тех пор, как 400 лет назад он подвергся бомбардировке турками. По всему острову под наблюдением Организации Объединенных Наций протянулись ничейные земли, разделяющие две стороны. Никосия уже была разделена между турками и греками в 1963 году, а турки забаррикадировали свои районы.19 Граница между турками и греками проходила прямо по центру старого города. Только в апреле 2008 года был открыт пропускной пункт в пределах старой Никосии.

Турки продолжили проводить в жизнь политику, которую они отстаивали в ответ на энозис. В 1983 году была создана "Турецкая Республика Северного Кипра", не признанная на международном уровне, за исключением Турции, которая сохранила там крупные силы и поощряла десятки тысяч анатолийских турок искать новую жизнь на турецком Кипре. О политических изменениях на Кипре можно судить по изменению названий населенных пунктов, отказу от заброшенных культовых сооружений и, конечно, по повсеместному присутствию флагов - на северном Кипре развевается турецкий флаг, а также его разновидность, флаг северных киприотов, белый с красным полумесяцем; на юге - греческий флаг, а также флаг Республики Кипр. Де-факто Кипр находится под властью четырех отдельных органов: Греческой Кипрской республики, Турецкой Кипрской республики, Великобритании и Организации Объединенных Наций. Присоединение греческого Кипра к Европейскому союзу в 2004 году сопровождалось попытками сблизить стороны, и, поскольку ЕС рассматривает греческую республику как правительство всего Кипра, инвестиции ЕС также пошли на пользу проектам в турецкой Никосии, Кирении и других частях Северного Кипра. Принятие Кипра в Союз, что неудивительно, горячо поддерживалось Грецией, которая видела в этом шанс получить второй эллинский голос за столом ЕС, глубже вовлечь ЕС в греко-турецкое соперничество и вынести проблему разделенного Кипра на международную арену.20 В то время как турецкое население в целом готово принять планы создания единого федерального Кипра, греки-киприоты отказываются мириться с потерей своей собственности на севере, а надежды на то, что проблема будет или может быть решена к моменту вступления Кипра в ЕС, оказались слишком оптимистичными. Самым важным фактором, подталкивающим Северный Кипр к урегулированию, стало сложное экономическое положение непризнанного государства, которое так сильно зависит от турецкой экономической, не говоря уже о военной, поддержки.21

Третья и самая маленькая британская территория в Средиземноморье не имела ни шансов на деколонизацию, ни желания быть деколонизированной. Сразу после Второй мировой войны Британия по-прежнему рассматривала Гибралтар как жизненно важную военно-морскую базу, но ее значение уменьшилось по мере сокращения британских обязательств в Средиземноморье, а американцам он стал не нужен после того, как они заключили с Франко договор об использовании баз на юге Испании. Франко вообразил, что сможет заполучить Гибралтар, если поднимет достаточно шума. Но в 1950 году Британия была не очень заинтересована в развитии связей с испанским правительством, запятнавшим себя рекордами угнетения; Испания также не могла заявить о себе в ООН, куда ей было разрешено вступить только в 1955 году.22 За год до этого новая королева, Елизавета, посетила Гибралтар в конце своего шестимесячного мирового турне, что дало Франко повод мобилизовать толпы на улицах Мадрида. Испания утверждала, что имеет право на каждый дюйм своей национальной территории, а многие гибралтарцы были такими же пришельцами, как и британцы, заявляя, что истинный Гибралтар живет среди жителей Сан-Роке, испанского города неподалеку, который был заселен коренными жителями скалы в 1704 году.23 В отличие от других аргументов в пользу деколонизации, здесь речь шла не о праве жителей на самоуправление, а о более традиционном вопросе о естественных границах (как это относится к претензиям Марокко на испанские форпосты в Сеуте и Мелилье, не было четко объяснено). После королевского визита Франко вводил все более жесткие ограничения на передвижение между Испанией и скалой. Бывший пилот ВВС США пишет:

В конце 70-х и начале 80-х годов я несколько раз прилетал в Гибралтар из Неаполя и Сицилии. Это был один из самых сложных заходов, которые мне приходилось совершать, поскольку испанская служба управления воздушным движением установила чрезвычайно узкие коридоры захода для самолетов, заходящих на посадку с востока.24

Британия колебалась по этому вопросу, считая, что Гибралтар не так нужен, как в дни славы Королевского флота, но впечатленная постоянно заявляемой лояльностью гибралтарцев к Британии.25

Британия настаивала на том, что важна не территориальная целостность, а желание гибралтарцев. В мае 1969 года британское правительство ясно дало понять, что "правительство Ее Величества никогда не вступит в соглашения, по которым народ Гибралтара перейдет под суверенитет другого государства вопреки его свободно и демократически выраженному желанию".26 Разочарованный и возмущенный, Франко, никогда не терявший способности к запугиванию, полностью закрыл границу между Испанией и Гибралтаром. Она оставалась такой в течение тринадцати лет, вплоть до эпохи демократической Испании, и была полностью открыта только после вступления Испании в Европейское сообщество в 1986 году. В течение этого времени испанские рабочие, работавшие в Гибралтаре, были отрезаны от места работы, а гибралтарцы могли посещать Испанию только окольными путями через Танжер. Испанская чувствительность достигла необычайных масштабов: в 1965 году Испания пригрозила бойкотировать конкурс "Мисс Мира", если "Мисс Гибралтар" будет допущена к участию в нем; но любое искушение Министерства иностранных дел дать Испании высказаться было неизменно блокировано отказом почти всех жителей расторгнуть связь с Великобританией.27 Благодаря смешанному населению, состоящему из британцев, испанцев, генуэзцев, мальтийцев, евреев, индуистов, а в последнее время и мусульман, Гибралтар можно рассматривать как один из последних выживших представителей некогда широко распространенного явления - средиземноморского города-порта.

Последнее Средиземноморье, 1950-2010 гг.

I

Конец двадцатого века стал одним из величайших периодов средиземноморской миграции. Миграции из Северной Африки, а также в Израиль и из Израиля были рассмотрены в предыдущей главе. История миграции из Сицилии и Южной Италии началась еще в конце XIX века, и в основном она была направлена в Северную и Южную Америку. В 1950-х и 60-х годах она была перенаправлена в города северной Италии. Сельское хозяйство Южной Италии, и без того страдавшее от запустения и недостатка инвестиций, еще больше сократилось, поскольку деревни были заброшены. В других местах важную роль играли колониальные связи: например, британское владычество на Кипре привело к появлению значительных греческих и турецких общин на севере Лондона. Вместе с этими мигрантами прибыли и их кухни: пицца стала привычной в Лондоне в 1970-х годах, а греческие рестораны в Британии имели кипрский колорит. Неудивительно, что среди итальянских эмигрантов лидировала кухня юга Италии: возвышенное творение генуэзских поваров, trenette al pesto, до 1970-х годов было малоизвестно за пределами Италии и даже Лигурии. Но первые зачатки увлечения средиземноморской кухней в Северной Европе можно было почувствовать в 1950 году, когда появилась "Книга средиземноморской кухни" Элизабет Дэвид.1 В ней рассказывалось о ее часто опасных путешествиях по Средиземноморью, когда она опережала врага во время Второй мировой войны. Поначалу книга вызывала скорее надежды, чем достижения: В Великобритании все еще действовали послевоенные продовольственные нормативы, и даже оливковое масло было трудно найти. С ростом благосостояния в Северной Европе рынок незнакомых средиземноморских продуктов расширялся, и наконец в 1965 году миссис Дэвид нашла в себе силы открыть собственный продуктовый магазин. К 1970 году найти баклажаны и авокадо в магазинах Британии, Германии или Голландии не составляло особого труда, а к 2000 году идея о том, что средиземноморская диета, богатая рыбой, оливковым маслом и овощами, гораздо полезнее традиционной североевропейской диеты, часто основанной на свинине и сале, укоренилась. Интерес к региональным средиземноморским кухням распространился по всей Европе и Северной Америке - не только к итальянской, но и к римской, не только к римской, но и к пище римских евреев, и так далее.2 Возрос интерес и к средиземноморским винам из южных районов Апулии и Аликанте, под влиянием изысканного калифорнийского виноградарства, а также постоянных разговоров о новых перспективных районах на хорватском побережье или в Турции, не говоря уже о старых и новых виноградниках в долине Бекаа и на Голанских высотах. Безвкусные блюда северной Европы (кроме Франции и Бельгии) стали далеким воспоминанием. Эти изменения в рационе имеют далеко не только анекдотическое значение: старые этнические идентичности разрушились, поскольку кухня Средиземноморья стала глобализированной.