Чтение онлайн

II

Были и те, кто верил в сказания о Трое буквально. Открытие цивилизаций бронзового века Эгейского моря началось, как мы уже видели, с буквалистской одержимости Генриха Шлимана, который впервые посетил Трою в 1868 году и пять лет спустя раскопал то, что он объявил "сокровищами Приама". В то время, когда принципы стратиграфии и датировки еще не были развиты, Шлиман с удовольствием применял инстинкт при идентификации всего, что находил. Проезжая через Итаку, он извлек из земли несколько древних урн; проблема заключалась не в том, были ли это урны семьи Одиссея, а в том, прах какого члена семьи лежал в той или иной урне.4 В 1876 году он уже копал в Микенах, которые было легче идентифицировать, чем Трою, поскольку Львиные ворота оставались частично видимыми на протяжении тысячелетий. Там, как и следовало ожидать, он обнаружил гробницы Агамемнона и его семьи. Он был больше заинтересован в подтверждении достоверности Гомера, чем в политических последствиях своих открытий, но расовые теоретики вскоре начали извлекать выгоду из его откровений, утверждая, что основателями первой греческой цивилизации, а значит, и высокой европейской культуры, были светловолосые, голубоглазые арийцы5.5 В научных кругах, однако, потребовалось немало времени - восемьдесят лет, - чтобы убедить кого-либо в том, что микенцы были тесно связаны с поздними греками и даже говорили на ранней форме греческого языка. И тут аргументы уперлись в своеобразные письмена, которые стали находить раскопщики в Греции и на Крите: именно крошечные иероглифы, к которым хорошо приспособлен близорукий глаз, привлекли сэра Артура Эванса на Крит и привели его к открытию и, что не менее важно, реконструкции того, что он назвал "дворцом Миноса в Кноссе".

Карьера Эванса на Крите лучше всего воспринимается на фоне политических и социальных изменений, происходивших на острове в конце XIX - начале XX века. К 1900 году около 30 процентов критян были мусульманами, в основном грекоязычными и имеющими греческое происхождение. Среди мусульман были крупные землевладельцы и значительная часть купцов, мусульманское население было сосредоточено в городах, в то время как христиане традиционно были рассеяны в сельской местности.6 Завоевание греками независимости на материке породило у критян-христиан надежду на то, что они смогут войти в состав нового королевства. Их целью был энозис, "объединение"; после греческого восстания против османов в 1821 году, которое длилось долгих девять лет, на Крите в течение всего века кипела борьба. Греческие историки отмечают беспощадные репрессии турок, хотя ни одна из сторон не была чиста на руку - в конце века мусульмане восточного Крита ужасно пострадали. Европейские державы признали, что Крит не может быть просто присоединен к греческому королевству; с согласия турок он был передан Мухаммеду Али, и в течение десяти лет с 1830 года остров управлялся из Египта. Комитет греков предложил остров Великобритании, которая не была заинтересована ни в управлении Критом, ни в расстройстве яблочной карты Восточного Средиземноморья.7 Османы прекрасно понимали необходимость компромисса и с 1868 года предоставили критянам все большую автономию, однако это не удовлетворило сторонников энозиса, и к 1897 году они набирали добровольцев из таких далеких стран, как Скандинавия, Великобритания и Россия.

В 1898 году истерзанный войной остров наконец получил полную автономию под управлением Верховного комиссара, принца Георга Греческого, под защитой Франции, Италии и Великобритании, но султан в Константинополе оставался номинальным сюзереном, поскольку он просто не хотел отпускать свои земли, тем более когда бенефициарами были в основном греческие христиане. Правительство острова, в котором были представлены обе общины, всеми силами пыталось стимулировать экономику, но многие мусульмане покинули Крит с наступлением мира, а многие уже бежали, пока шла гражданская война. Восстановление экономики подразумевало и восстановление критской идентичности. В 1898 году Артуру Эвансу потребовалось много рабочих рук для раскопок Кносса, и в числе первых своих действий критское правительство с готовностью приняло ряд законов, поощряющих иностранные археологические проекты и даже разрешающих экспорт артефактов.8 Критяне рассматривали это как упражнение по связям с общественностью, шанс заявить о своем присутствии на Крите через демонстрацию его прошлого в музеях держав-покровителей.

Это был остров в поисках мира, и, пока его копатели открывали Кносс, Эванс создавал образ мирного Крита, пытаясь истолковать найденные им загадочные руины. Крит Эванса был царством, которым правил человек, которого, как он предполагал, звали Минос. Его интерпретация отражала его искренние пожелания относительно будущего Крита, а также его предположения относительно его прошлого; он рассматривал минойский Крит как нежное, любящее природу матриархальное общество, в котором даже мужчины-придворные царя стали феминизированными: преданными последователями моды, чье удовольствие, как и у придворных женщин, заключалось в пируэтах на большом "Танцполе", который он определил. Он заставил своих рабочих танцевать для него, пытаясь вернуть магию минойского Крита.9 Из небольших фрагментов минойских фресок были воссозданы большие, смелые картины с изображением миролюбивых принцев и болтливых придворных дам. Реконструированный дворец в Кноссе, который во многом обязан его плодотворному воображению, стал модернистским храмом мира.

III

Кипр, история которого во многом повторяла историю Крита, был еще одним островом, где турки оказались под растущим давлением, хотя доля мусульман в населении оставалась несколько ниже. Большое влияние на ситуацию оказали события в материковой Греции: с 1821 года греки-киприоты стали проявлять беспокойство, а турецкий губернатор запретил немусульманам носить оружие. В 1830-х годах до 25 000 киприотов уехали в Грецию, чтобы получить греческое гражданство и вернуться на остров в качестве подданных греческого короля, что принесло им защиту британских, российских и французских консулов как гарантов греческой независимости, к раздражению османских властей.10 Тем не менее, не стоит преувеличивать чувство "гречности" православного большинства на Кипре: идеи единения с греческой родиной возникли скорее в Греции, чем на Кипре, где в течение долгого времени межобщинные отношения были вполне мирными. Британское консульство на Кипре сотрудничало с турецкими властями, чтобы держать под контролем греческих сторонников энозиса: в 1854 году британский вице-консул предоставил губернатору информацию об изменническом памфлете, приписываемом директору греческой гимназии в Никосии. Теплые отношения между вице-консулом и губернатором нашли свое выражение и в приглашении губернатора на вечеринку в честь обрезания его сына в 1864 году: "Я прошу пригласить Вас на все время праздника, который начнется в понедельник и продлится до четверга, а также на ужин в эти четыре дня".11 Учитывая его положение между Анатолией, Сирией и Египтом, значение Кипра было в первую очередь стратегическим. Он производил в избытке некоторые основные сельскохозяйственные товары, такие как ячмень, экспортируемый в Сирию, и кэроб, экспортируемый в Александрию, но уровень жизни был невысок, и - цитируя одного из посетителей конца XVIII века - "импорт имел очень мало значения, потому что Кипр ввозил только то, чего хватало на нужды его собственных скудных жителей": немного тонких тканей, олово, железо, перец и красители.12 К концу XIX века красители стали хорошо использоваться в местной промышленности: белые английские бязевые ткани привозились из Бейрута и окрашивались в местных мастерских, а также развивалась довольно активная шелковая промышленность. Однако Кипр был частью местной, восточно-средиземноморской, сети, и его международные связи были довольно ограниченными.13 Однако с ростом интереса к древностям на Кипре начала развиваться новая, в значительной степени нелегальная торговля. В период с 1865 по 1875 год американский консул, генерал Луис Пальма ди Чеснола, был одним из самых усердных коллекционеров того, что он называл "моими сокровищами"; большая часть награбленного им из великолепного места в Курионе попала в музей Метрополитен в Нью-Йорке.14

Слабость османской власти в восточном Средиземноморье стала еще более очевидной, когда в 1878 году британцы убедили султана уступить управление островом Великобритании. Султан Абдулхамид II понимал, что ему нужна британская поддержка, если он хочет удержать русских на расстоянии, поскольку русские все еще надеялись установить постоянное присутствие в Средиземноморье, а этого можно было добиться, только если они смогут сохранить свободный доступ через Босфор и Дарданеллы. Британская поддержка османов ослабевала по мере того, как до Великобритании доходили новости о массовых убийствах армян и других людей, выступавших против турецкой власти; британская симпатия к грекам, живущим за пределами независимого королевства, также оставалась очень сильной.15 Таким образом, Кипр рассматривался как аванс за продолжение дружбы. В типично османском стиле Возвышенная Порта сохраняла над островом условный суверенитет, а британцы должны были перечислять в Константинополь любую прибыль от своего управления (только когда Великобритания и Турция столкнулись друг с другом на противоположных сторонах во время Первой мировой войны, остров был аннексирован Великобританией, и только в 1925 году Кипр стал колонией Короны). Британский интерес к Кипру был чисто стратегическим, после приобретения огромной доли Великобритании в Суэцком канале, и его ценность возросла, когда Великобритания установила свое господство над Египтом в 1882 году. Владение Кипром давало Британии контроль над базами на всем пути от Гибралтара до Леванта через Мальту, но Британия приобрела котел, в котором анатагонизм между киприотами двух конфессий не ослабевал, а усугублялся из-за жизни под властью третьей стороны: греческие островитяне все больше настаивали на том, что судьба острова лежит в пределах Греции, а турецкие островитяне боялись, что то, что происходит с турками на Крите, начнет происходить и на Кипре. К началу двадцатого века турки-киприоты с интересом следили за реформаторским движением младотурок в Османской империи, и у них начало формироваться чувство национальной идентичности, которое еще больше усилилось в результате конкуренции с греческим национализмом.16 Разрушение Османской империи сопровождалось все более решительными проявлениями национальной идентичности, которые грозили разорвать общество, где когда-то различные этнические и религиозные группы жили в определенной степени гармонии.

IV

В османских землях, где этнические и религиозные группы были разбросаны и перемешаны, формировались национальные идентичности. Неудивительно, что наибольшее смешение народов и вероисповеданий можно было найти в таких средиземноморских портовых городах, как Салоники, Александрия и Смирна. Салоники, в частности, стали ареной борьбы между турками, славянами и греками, хотя в 1912 году евреи были самой многочисленной группой населения города, а еврейских стивидоров было так много, что доки закрывались по субботам.17 Как заметил Марк Мазоуэр, в городе использовались четыре основных шрифта и четыре календаря, поэтому вопрос "В котором часу сегодня полдень?" имел определенный смысл.18 В значительной части города основным языком был иудео-испанский, принесенный сефардскими изгнанниками после 1492 года. Названия синагог все еще напоминали о местах происхождения салоникских евреев: была синагога каталонцев, "Сарагосса" (в действительности Сиракузы на Сицилии), а также синагога, прозванная "Макаррон", поскольку ее посещали евреи апулийского происхождения, которые, как считалось, разделяли любовь итальянцев к макаронам.19

Было бы ошибкой романтизировать Салоники. В 1911 году в одной из ладинских газет, La Solidad Ovradera, было высказано мнение, что

Салоники - это не один город. Это сопоставление крошечных деревень. Евреи, турки, дёнмехи [последователи Шаббетая Зеви], греки, болгары, западники, цыгане - каждая из этих групп, которые сегодня называют "нациями", держится в стороне от других, словно опасаясь заразиться.20

Конечно, газета под названием "Рабочая солидарность", возможно, предлагала не самый объективный взгляд на отношения между этническими группами, желая, скорее, преодолеть национальные чувства и создать единое пролетарское сообщество. Некоторое представление о легком повседневном взаимодействии между евреями, турками и другими можно получить из рассказа Леона Сциаки о его детстве в Салониках конца XIX века; здесь показано, как зажиточная еврейская семья поддерживает теплые отношения с болгарскими крестьянами, которые снабжали отца Сциаки зерном, которым он торговал, а на улицах города молодой Сциаки получал много любезностей от соседей-мусульман и христиан, которые часто были готовы помочь представителям других общин, когда вспыхивали беспорядки.21

Сефардский иудаизм всегда был более открыт для окружающих культур, чем зачастую более строгие формы иудаизма, исповедуемые ашкеназами в Восточной Европе, и, по мере того как западноевропейское влияние становилось все более сильным в османском мире, еврейская элита становилась вестернизированной в манерах и речи. Сефардская идентичность была неоднозначной. В идеале она должна была сочетать в себе западную утонченность и восточную экзотику - эту точку зрения разделял Дизраэли в Великобритании. Уже в детстве Леон Сциаки носил западную одежду, что было явным признаком социального и экономического статуса его семьи и ее культурных устремлений, а самая богатая еврейская семья Салоник, Аллатини, окружала свой дом лучшими предметами обстановки как с Востока, так и с Запада.22 Начиная с 1873 года, через новые школы Альянса Исраэлит Юниверсал, французский язык начал массово распространяться среди евреев Салоник, вытесняя ладино, который некоторые считали языком низших классов (в Александрии французский тоже становился de mode, даже de rigueur, среди еврейской элиты). К 1912 году в АИУ обучалось более 4 000 учеников - более половины детей в еврейских школах города.23 Салоникийцы и александрийцы не беспокоились о французском культурном империализме, которому они поддавались; не только евреи, но и все преуспевающие горожане по всей Османской империи рассматривали французский язык как знак отличия.

Хотя турки все еще правили Салониками, они знали, что, несмотря на меньшинство, у них есть преимущество. Сциаки рассказывал, как в 1876 году вспыхнули беспорядки, когда отец-болгарин обратился к иностранным консулам с просьбой предотвратить свадьбу его дочери с турком; французский и немецкий консулы совершили кардинальную ошибку, войдя в мечеть во время вспышки гнева, и были линчеваны.24 К 1900 году волнения между различными общинами стали еще более интенсивными. Греки были воодушевлены распространением образования: теперь детей учили их родному языку в нормальных школах, и они могли смотреть на юг и видеть, что их братья живут в независимом греческом королевстве. Славяне стали очень беспокойными. В 1890-х годах радикальные македонские славяне, говорившие на болгарском языке, объединились во Внутреннюю македонскую революционную организацию (ВМРО), добиваясь автономии для обширных османских провинций между Салониками и Скопье, но они рассматривали Салоники как очевидную столицу и намеревались придать этим землям болгарскую культурную идентичность. Это было нетерпимо для греков Салоник, которые обязывали турок информацией о деятельности ИМРО.25 Вскоре в ИМРО решили, что настало время для решительных действий. В январе 1903 года его агенты приобрели небольшую бакалейную лавку напротив Оттоманского банка, в которой работал угрюмый болгарин, не желавший продавать выставленный им огромный товар. Однако ночью магазин ожил, когда команда ИМРО прорыла под дорогой шахты под красивым зданием Оттоманского банка. Тоннельщиков чуть не поймали, потому что они перекрыли одну из городских канализаций, лежавшую поперек их пути, и отель "Коломбо", расположенный неподалеку, пожаловался, что его водопровод перестал работать. 28 апреля они взорвали свои бомбы, разрушив банк и несколько соседних зданий.26

Салоники ощущали сильную пульсацию перемен в турецком правительстве, поскольку младотурки заявили о себе, и политические реформы витали в воздухе. Политические неурядицы в Средиземноморье лишали Салоники средств к существованию: итальянские товары бойкотировались после вторжения итальянцев в Триполитанию в 1911 году, а торговля с Триестом бойкотировалась из-за того, что австрийцы, по спорным причинам, взяли под контроль Боснию. Богатые Аллатини наелись досыта и уехали в Италию. Османская власть рушилась быстрее, чем когда-либо, и не было большой неожиданностью, когда в 1912 году греки вошли в Салоники и захватили их как свою родину. К сожалению, туда же прибыли болгарские войска, которые не желали уходить; даже когда их удалось уговорить уйти, за стенами города начались стычки между греческими и болгарскими частями. Таким образом, греки удержали Салоники, но болгарская угроза была реальной, и город лишился плодородных внутренних земель, из которых отец Леона Сциаки получал зерно. В 1913 году в городе по-прежнему проживало около 46 000 мусульман и более 61 000 евреев против 40 000 православных христиан, но греческие активисты намеревались сделать так, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями.27 Кладбища были осквернены, а магазины разграблены. Премьер-министр Венизелос, герой критской революции, твердо верил в идею Греции, населенной православными греками. Как это отразилось на евреях, к которым Венизелос относился с подозрением, было неясно. В августе 1917 года сильный пожар уничтожил огромные территории города, разрушив еврейские и мусульманские районы. Пожар, а также растущая эмиграция евреев и мусульман дали греческим властям возможность начать восстановление Салоник как греческого города, населенного греками. Цель была ясна: Салоники снова станут христианским городом Святого Димитрия. Салоники возродились как Салоники.