Чтение онлайн

В начале войны условия в Которе были не такими уж плохими. Гавань находится в глубине фьорда, за узким проливом Бокке-ди-Каттаро; позади - обрывистые горы Черногории. Чтобы обеспечить максимальную безопасность, австрийцам нужно было усмирить Черногорию, правитель которой из сочувствия к своим соотечественникам-сербам объявил войну Австро-Венгрии вскоре после убийства Франца Фердинанда. В конце лета 1914 года австрийский флот начал обстреливать черногорский порт Бар, и французы ответили на это мощным флотом, высланным с Мальты: четырнадцатью линкорами и несколькими судами меньшего размера. Французский флот очистил Бар от австрийцев и обстрелял внешние укрепления Бокке-ди-Каттаро, не затронув Котор. Но ситуация была плачевной: пока Италия не объявила войну Австро-Венгрии в мае 1915 года, у французов не было более близкой базы, чем британская Мальта, а французские войска были полностью заняты сражениями на Марне, далеко на севере.19 Затем австрийцы стали смелее, нагло нападая на итальянские прибрежные города, такие как Сенигаллия, Римини и Анкона, где они устроили хаос, разрушив железнодорожную станцию и склады угля и нефти, а также повредив несколько общественных зданий, включая больницу; погибло 68 человек. Тем не менее австрийцы держались в стороне от Таранто, где находилась главная военно-морская база Италии. Они не стремились к морскому сражению. В ответ итальянцы направили свой флот из Апулии в южную Далмацию; они разрушили железнодорожную линию от Дубровника до Котора. Эта игра в "крестики-нолики" продолжалась торпедными атаками немецких подлодок на итальянские суда; поскольку Италия еще не находилась в состоянии войны с Германией, а только с Австрией, подлодки беззастенчиво ходили под австрийским флагом. В ноябре 1915 года тайное немецкое присутствие привело к ужасным последствиям: немецкая подлодка потопила итальянский лайнер "Анкона", который направлялся из Сицилии в Нью-Йорк, у побережья Северной Африки, и американский президент выразил Австрии громкий протест по поводу этого акта, который австрийцы, разумеется, были не прочь свалить на немцев.20 Наконец, после возобновления бомбардировок с моря, австрийские войска поднялись на высоты Черногории и захватили столицу Цетинье в начале 1916 года.21

Это была борьба за овладение лишь одним уголком Средиземноморья. Весной 1917 года действия были сосредоточены на узком проходе между Отранто и Албанией, где австрийцы теперь удерживали Дураццо. Все новые технологии, которые были под рукой, были использованы в полной мере. Каждая сторона мобилизовала гидросамолеты, которые сбрасывали бомбы на вражеские корабли, не нанося им заметного ущерба, а британцы создали новую базу для гидросамолетов в Бриндизи. Против австрийских и немецких подводных лодок были развернуты сети, но, даже если они могли остановить подводную лодку, они не могли остановить торпеду. В поддержку британцев, итальянцев и французов прибывали подкрепления: четырнадцать японских эсминцев и один крейсер сыграли особенно важную роль в борьбе с немецкими подводными лодками; также прибыли шесть австралийских крейсеров, а после запоздалого вступления в войну Греции в июле 1917 года появился приличный греческий флот.22 Важность относительно ограниченного конфликта с австрийцами заключается в появлении новых методов борьбы за контроль над морем: аэропланов, которым еще предстояло доказать свою состоятельность, и подводных лодок, которые быстро это сделали. Стали очевидны и новые опасности: торговое судоходство подвергалось риску со стороны вражеских подводных лодок, и к 1917 году британцы и французы ввели эффективную систему конвоев для сопровождения судов на восток от Гибралтара.23 Во время войны после столетия относительного мира появился более коварный враг, чем барбарийские корсары: невидимый, смертоносный и разрушительный, каким корсары, искавшие добычи и пленных, никогда не были.

Повесть о четырех с половиной городах, 1900-1950 гг.

I

С точки зрения Средиземноморья, Первая мировая война была лишь частью череды кризисов, ознаменовавших гибель Османской империи: потеря Кипра, Египта, Ливии, Додеканеса, а затем и сама война с потерей Палестины под британским контролем, за которой вскоре последовал французский мандат в Сирии. Все эти перемены имели последствия, иногда радикальные, в портовых городах, где на протяжении веков сосуществовали различные этнические и религиозные группы, в частности в Салониках, Смирне, Александрии и Яффо. В конце войны османские земли были поделены между державами-победительницами, и даже Константинополь заполонили британские солдаты.1 Султан был политически обездвижен, что давало широкие возможности турецким радикалам, в частности Мустафе Кемалю, который с блеском проявил себя в боях при Галлиполи. Недоверие союзников к туркам усугублялось общественными настроениями: массовая депортация армян весной и летом 1915 года вызвала ужас у американских дипломатов, находившихся в Константинополе и Смирне. Продвигаясь по анатолийским нагорьям под палящим зноем, подгоняемые суровыми надсмотрщиками, мужчины, женщины и дети падали и умирали, или их убивали ради забавы, в то время как османское правительство шумело о предательских заговорах, которые, как утверждалось, разгорались среди армян. Намерение состояло в том, чтобы "истребить всех мужчин моложе пятидесяти лет".2 Греки, евреи и иностранные купцы были обеспокоены тем, что "очищение" Анатолии не ограничится преследованием армян. В свои последние дни османское правительство отвернулось от старого идеала сосуществования. И в Турции, как часто показывали радикальные младотурки, мощные националистические настроения брали верх над терпимостью прошлых времен.

Смирна пережила войну физически целой, а большая часть ее населения была защищена от преследований, отчасти потому, что ее вали, или губернатор, Рахми-бей, скептически относился к турецкому союзу с Германией и Австрией и понимал, что процветание его города зависит от смешанного населения, состоящего из греков, армян, евреев, европейских купцов и турок.3 Когда ему приказали выдать армян османским властям, он сдержался, хотя ему пришлось отправить около сотни "неблагонадежных" на неопределенную судьбу.4 Греки составляли большинство в Смирне; действительно, их было больше, чем в Афинах, и они оставались очень привязаны к православию, которое играло важную роль в системе греческих школ и в общественных праздниках, в то время как националистические идеи из Греции также начали проникать в общину. Греки очень активно торговали сухофруктами, и прибытие урожая инжира из внутренних районов было большим событием на набережной Смирны. Ладиноязычная еврейская община была менее заметна, чем в Салониках, но в Смирне, как и в Салониках, все больше распространялась западная мода. Однажды губернатор посетил школу Всеобщего исраэлитского альянса и заметил, что хотел бы, чтобы евреи носили фески, а не шляпы западного образца, которые они теперь носят: "Вы не во Франции или Германии, вы в Турции, вы подданные Его Величества султана".5

Смирна обладала прекрасной гаванью и продолжала процветать с конца XVIII века, когда в других османских портах начался спад деловой активности. В 1800 году Франция доминировала в торговле Османской империи с Европой и поставляла в город не только европейские ткани, но и колониальные продукты, такие как сахар, кофе, кохинея и индиго. Турки Смирны покупали фески, изготовленные во Франции.6 Среди европейцев было оживленное сообщество деловых семей британского, французского и итальянского происхождения, которые помогали поддерживать бизнес Смирны на протяжении всего XIX века, когда такие семьи, как Уитталлы, крупные экспортеры фруктов, и Жиро, на ковровых фабриках которых работало 150 000 человек, доминировали в экономической жизни. Среди новоприбывших были и американцы, которые использовали Смирну в качестве перевалочного пункта для перевозок нефтяной компании Standard Oil Company of New Jersey.7 Просторные пригороды с величественными домами левантийских семей, такие, как, например, райский уголок, были расположены в нескольких милях от города, соединенные железнодорожной линией или лодочным сообщением с центром Смирны.8 Даже во время войны эти "левантийцы", как их называли, продолжали жить безбедно, поскольку Рахми-бей не видел причин относиться к иностранным купцам как к вражеским пришельцам - большинство из них родились в Смирне и никогда не посещали страну, чей паспорт они носили.

В Лондоне победоносное британское правительство не замечало интересов левантийских купцов из Смирны. Турки были настроены враждебно: Лорд Керзон, министр иностранных дел, назвал османов одним из "самых ядовитых корней зла" на Земле, а Ллойд Джордж, премьер-министр, в течение нескольких лет с энтузиазмом рассказывал о благородных достижениях древнегреческой цивилизации в противовес жалким неудачам турок - в самом диком заблуждении он назвал Кемаля "продавцом ковров на базаре". Это заставило его принять мечту Венизелоса о восстановлении греческого господства, которое простиралось бы через Эгейское море и включало побережье Малой Азии. Для Венизелоса это был самый центр греческой цивилизации: древняя Иония, греческие жители которой, как он утверждал, "составляют самую чистую часть эллинской расы", оптимистично насчитывавшую 800 000 душ.9 Великобритания высоко ценила военную поддержку Греции в 1919 году в борьбе с большевистскими революционерами в России. Эти греческие борцы за свободу, несомненно, нуждались в вознаграждении. Британцы с радостью предложили грекам Смирну и ее внутренние районы, хотя американцы и континентальные державы, собравшиеся на мирную конференцию в Париже в 1919 году, были менее уверены, а Уиттоллы из Смирны представили доказательства того, что жители города не хотят, чтобы ими управляло греческое правительство, поскольку все они, греки, турки, евреи, армяне, ценили гармонию, существовавшую внутри города, и хотели не более чем местного самоуправления. Ллойд Джордж убедил большинство своих союзников в том, что Смирна и ее внутренние районы должны быть немедленно переданы Венизелосу, которого следует призвать направить туда греческие корабли и без промедления занять Ионическое побережье. Среди тех, кто горячо возражал против этих действий, был американский верховный комиссар в Константинополе адмирал Бристоль, человек, чьи предрассудки вряд ли подходили ему для решения предстоящих задач: он утверждал, что "армяне - такая же раса, как евреи; у них почти нет национального духа и они обладают плохим моральным обликом", но свой самый большой гнев он приберег для британцев, поскольку не верил, что Ллойд Джордж руководствовался высокими моральными принципами - все дело было в конкуренции за нефть.10

В мае 1919 года прибыло 13 000 греческих солдат. После спокойного начала инциденты стали множиться: Турецкие деревни были разграблены, только в Смирне было убито около 400 турок и 100 греков. Новый греческий губернатор, Аристид Стергиадес, был удаленной фигурой, которая предпочитала стоять над общественной жизнью элиты Смирны. Он старался быть справедливым и в спорах часто отдавал предпочтение туркам, а не грекам; ценой ему было презрение греков, чей триумфализм угрожал всему, что было особенного в городе. С другой стороны, его политика вернула торговлю в Смирну. Именно во внутренних районах проблемы становились все более серьезными; Красный Крест собирал свидетельства этнических чисток греками районов, населенных турками. Красного Креста спросили одного греческого офицера, почему он позволяет своим людям убивать турок, на что он ответил: "Потому что это доставляет мне удовольствие". На самом деле, насилие было визитной карточкой обеих сторон. Но Мустафа Кемаль собирал свои силы, и когда в 1921 году греки попытались проникнуть в горные районы на востоке в надежде провести границу между Грецией и Турцией по западному плато, первые успехи были встречены драматической турецкой контратакой - греки позволили затянуть себя слишком глубоко в Анатолию. В результате разгрома греков турецкие войска каскадом двинулись на запад к Смирне, в которую они вошли 9 сентября 1922 года, но не раньше, чем около 50 000 разбитых греческих солдат и 150 000 греков из внутренних районов начали сходиться к городу.

Это стало началом катастрофы, которая врезалась в память греков. Хотя первые турецкие войска, вошедшие в Смирну, были хорошо дисциплинированной кавалерией, их сопровождали четты, турецкие иррегуляры, уже попробовавшие немало греческой крови во время бесчинств в Западной Анатолии. По мере того как беженцы стекались в город, резня, изнасилования и грабежи, в основном, но не только, со стороны нерегулярных войск, стали негласным порядком дня, начиная с любимого врага - не греков, а армян. Ни новый турецкий губернатор, ни, когда он прибыл, Мустафа Кемаль не проявляли беспокойства по поводу того, что они, похоже, считали фактом войны: в новой Турции, которая создавалась, больше не было места для греков и армян. За тщательным разграблением армянского квартала последовало насилие по всему городу, хотя турецкий квартал оставался в покое. Пригородные виллы левантийских купцов были разграблены; большинство левантийцев (если они выжили) потеряли все, что им принадлежало, а их торговые компании прекратили свою деятельность. Наконец, улицы и дома Смирны пропитали бензином (начиная с армянского квартала), и 13 сентября город был подожжен. Число беженцев возросло до 700 000 человек, так как теперь греки и армяне самой Смирны были вынуждены бежать на набережную. Там их ждало манящее зрелище: Британские, французские, итальянские и американские военные корабли находились в гавани, нервно защищая интересы своей страны. Огонь перекинулся ближе к набережной, уничтожив склады и офисы крупных торговых фирм, и центр города превратился в пепелище, а отчаявшаяся масса людей, многие из которых умирали от ран, жажды и истощения, молила об избавлении.

Отношение великих держав было леденяще несимпатичным. Адмирал Бристоль уже проинструктировал двух американских журналистов, что они не должны писать о турецких зверствах, а французы и итальянцы настаивали на том, что их "нейтралитет" не позволяет им принимать на борт беженцев - настолько, что людей, которые доплывали до военных кораблей, оставляли тонуть в море. Когда мальчика и девочку нашли в воде у американского корабля, моряки сказали Асе Дженнингсу, сотруднику Христианской ассоциации молодых людей, пытавшемуся организовать масштабную эвакуацию, что, как бы они ни хотели помочь, это противоречит приказу, поскольку поставит под угрозу американский нейтралитет. Он не согласился с этим - дети были найдены и оказались братом и сестрой.11 На борту британских военных кораблей оркестрам было приказано играть зажигательные морские песни, пока офицеры обедали в столовой, чтобы заглушить испуганные крики, доносившиеся с причала в нескольких сотнях ярдов. В конце концов британский адмирал уступил горячим мольбам, а восхитительно настойчивый Дженнингс смог заручиться помощью греческого флота, базировавшегося неподалеку на Лесбосе. Двадцать тысяч человек спаслись на кораблях союзников, и еще больше - на греческой флотилии Дженнингса. Тем не менее, около 100 000 человек были убиты в Смирне и ее внутренних районах, и по крайней мере столько же были депортированы в анатолийские внутренние районы, где большинство из них исчезло.

Бездушие командиров в Смирнской бухте и откровенная враждебность адмирала Бристоля в Константинополе отражали иное отношение к гуманитарным катастрофам, чем в начале XXI века. Под "нейтралитетом" понималось, что нужно оставаться в стороне, а не то, что нейтральные державы лучше всего подходят для оказания помощи лишенным собственности и умирающим жертвам этнического насилия. Нежелание вмешиваться усугублялось осознанием того, что поддержка Ллойд Джорджем Венизелоса привела к началу череды событий, над которыми ни Греция, ни Великобритания не имели никакого контроля. Большая часть жителей Смирны уехала, Смирна тоже прекратила свое существование, уничтоженная пожаром, а новый турецкий город Измир так и не смог вернуть свое давнее торговое первенство. Пробел, оставленный греками и армянами, заполнили турки, изгнанные с Крита и из северной Греции, которые хлынули в Турцию. В конце концов, согласно Лозаннскому договору 1923 года, произошел массовый обмен населением между Грецией и Турцией - один только Крит покинули 30 000 мусульман. Бегство из Стамбула последнего султана в ноябре 1922 года устранило последний, очень слабый барьер на пути создания новой, ориентированной на запад Турции, с новой столицей, новым алфавитом и светской конституцией. В Греции идея Мегале умерла, но и многонациональный характер турецкой империи был отброшен. Несмотря на напряженность и даже ненависть, вспыхнувшую между народами и религиями, несмотря на частые попытки унизить христиан и евреев, наложив на них различные финансовые и социальные ограничения, османская система смогла удерживать вместе разрозненные народы в течение нескольких столетий. На смену ей пришла группа государств, чьи лидеры провозглашали ярый национализм и с трудом принимали тех, кого теперь считали чужаками - греков и армян в Турции, евреев и мусульман в Греции.

II

Александрия была еще одним портовым городом, в котором встречались и смешивались культуры. Современный облик город начал приобретать в конце XIX - начале XX века, когда была создана элегантная дорога Корниш вдоль новой набережной и появились широкие улицы с жилыми домами и офисами. Среди этих зданий - псевдокоптский англиканский собор, построенный еще в 1850-х годах, а также необыкновенная группа зданий, спроектированных архитектором Алессандро Лориа, который родился в Египте, обучался в Италии, а затем прославился в Александрии в 1920-х годах. Его Национальный банк Египта выглядит как венецианское палаццо; он также построил еврейскую и итальянскую больницы, что вполне уместно, поскольку он был и евреем, и итальянцем; его самое посещаемое здание - знаменитый отель "Сесил", любимый Уинстоном Черчиллем и Лоуренсом Дарреллом, а также Жюстиной, созданной самим Дарреллом.12 Греческие, еврейские, итальянские, коптские и турецкие жители города безмерно гордились Александрией, интерпретируя классическую фразу Alexandria ad Aegyptum как европейский город рядом с Египтом, а не в нем.13 Джаспер Бринтон, американец, служивший апелляционным судьей Смешанных судов Египта в начале XX века, восторженно отзывался об Александрии, которая, по его словам, была "блестящей и изысканной, намного превосходящей любой город Средиземноморья"; любителей музыки развлекали в больших театрах города Тосканини, Павлова и лучшие голоса из Ла Скала.14 Говорили, что улицы были настолько чистыми, что с них можно было есть еду, чего в наше время точно не попробуешь.