Чтение онлайн

Конечно, космополитичная Александрия не была всей Александрией, и жизнь элиты, о которой пойдет речь ниже, не была жизнью большинства греков, итальянцев, евреев и коптов, живших на северном берегу города. На картах конца XIX века южный фланг длинного и узкого города обозначался как Ville arabe, но он не сильно вторгался в жизнь александрийского среднего класса, разве что предоставлял поваров, горничных и водителей трамваев. Европейцы составляли всего 15 процентов населения, хотя именно они обладали большей частью экономической власти. В 1927 году в городе проживало около 49 000 греков, 37 000 из которых имели греческое гражданство, 24 000 итальянцев и 4 700 мальтийцев. С различными национальностями соседствовали 25 000 евреев (почти 5000 с итальянскими паспортами, хотя многие оставались лицами без гражданства); многие греки также имели негреческие паспорта, будь то киприоты (что делало их британцами) или родосцы (что делало их итальянцами), или, даже после 1923 года, турецкие подданные.15 Большинство влиятельных мусульманских семей, включая королевскую семью, происходили из Турции, Албании, Сирии или Ливана. Как и в Салониках и Смирне, французы добились больших успехов, хотя Египет находился под протекторатом Великобритании. Один александрийский изгнанник признался, что его познания в арабском языке ограничивались меню и газетными заголовками: "Я всегда считал английский и французский своими родными языками". Его жена рассказала другую историю: "Моя мать была полностью франкофонией, а отец говорил только по-итальянски. Я не знаю, как они понимали друг друга, но они понимали".16 Знание арабского языка было полезно в основном для общения со слугами. В эпоху растущего национализма это неприятие любой "восточной" идентичности в конечном итоге окажется фатальным для выживания этих сообществ.

Беллетризованные мемуары Андре Акимана о жизни в Александрии показывают направление мышления многих александрийцев. Семья Акимана приехала из Константинополя в 1905 году, но его дядя Вили привязался и к Александрии, и к Европе:

Как и большинство мужчин, родившихся в Турции в конце века, Вили пренебрегал всем, что имело отношение к османской культуре, и жаждал Запада. В конце концов он стал "итальянцем" так, как это сделало большинство евреев в Турции: заявив о своих родовых связях с Ливорно, портовым городом близ Пизы, где в XVI веке поселились беглые евреи из Испании.17

Архитектор Лориа любил одевать себя и свою семью в черные рубашки фашистов; он также был благотворителем Александрийской синагоги. Самой влиятельной еврейской семьей была семья барона Феликса де Менаше, носившего австрийский императорский титул, хотя его дед, родившийся в Каире, приобрел свое богатство, став банкиром хедива Исмаила; ко времени Феликса не только банковское дело, но и торговля с Триестом поддерживали состояние этой блистательной семьи. Он основал школы и больницы и даже создал собственную синагогу и кладбище, поскольку рассорился с руководителями новой синагоги на улице Неби Даниэль. Хотя он вел светскую жизнь, в которой соблюдение еврейских обрядов не имело большого значения, он был глубоко расстроен, когда узнал, что его сын Жан, учившийся в Париже, был крещен католиком. Хуже того, в его глазах сын вступил в доминиканский орден и приехал в Александрию, чтобы проповедовать. Феликс де Менаше был близким другом сионистского лидера Хаима Вейцмана, который посетил город в марте 1918 года и остановился во внушительной резиденции Менаше. Интересно, что барон Феликс использовал свои контакты с арабами в Палестине, чтобы попытаться заключить двустороннее соглашение между евреями и арабами о будущем Палестины, но британцы, которые теперь отвечали за Палестину, не были заинтересованы в этом.18

Эти связи послужили источником вдохновения для описания Лоренсом Дареллом огромного богатства александрийского банкира Нессима, которого он изобразил скорее коптом, чем евреем. Дарелл написал первый том своего "Александрийского квартета" в Беллапаисе, на Кипре, в начале 1950-х годов, но он поддерживал тесные связи с александрийскими евреями через свою вторую жену, Еву Коэн, и еще больше через свою третью жену, Клод Винсендон, которая была внучкой Феликса де Менаше19 .19 Менасцы общались с другой знатной семьей, Зогебами, христианами-мелькитами из Сирии, членами общины, в которую входили многие преуспевающие торговцы шелком, древесиной, фруктами и табаком.20 Невозможно было сравнить мещанскую жизнь левантинцев из Смирны с поистине величественным стилем Менасесов и их сверстников, тем более что александрийская элита пользовалась вниманием короля и, в частности, Омара Туссуна, члена королевской семьи, которым очень восхищались и который понимал, как важно общаться с различными общинами Александрии. Его можно было встретить раздающим призы в еврейской школе или детям александрийской элиты в колледже Виктории, который был создан по образцу английской государственной (то есть частной) школы. Он был почетным президентом Коптского археологического общества и пожертвовал значительную сумму на строительство коптской больницы. В то же время он проявлял большой интерес к местной экономике, прилагая все усилия для стабилизации цен на хлопок.21

Повседневная жизнь иностранных общин вращалась вокруг торговли и кофейных домов, среди которых самыми известными были греческие, в частности кафе Паструдис. В этих кафе можно было встретить представителей греческой интеллигенции, самым известным из которых был поэт Кавафи.22 Английский романист Э. М. Форстер, который провел в городе большую часть Первой мировой войны (влюбившись в арабского кондуктора трамвая), распространил информацию о поэзии Кавафи за пределами Александрии, а сам поэт снова и снова возвращался к теме своего родного города. Проблема заключалась в том, что его мысли постоянно возвращались именно к древней Александрии, а не к современному городу, который не имел для него особой привлекательности.23 Александрия, из всех портовых городов восточного Средиземноморья, меньше всего пострадала от политических перемен, последовавших за падением Османов, поскольку своим возрождением она была обязана иностранным поселенцам, привлеченным инициативами хедивов, а не султанов.

III

Александрия была заново отстроенным городом, а неподалеку возник новый, в Палестине. Там британцы оказались в совершенно иной политической обстановке, чем в Египте. Арабское восстание во время Первой мировой войны, отчасти поддержанное Т. Э. Лоуренсом, принесло Великобритании ценных союзников в борьбе с турками; одновременно сионистские требования о создании еврейской родины привели к росту напряженности между евреями и арабами в Палестине, особенно после того, как британское правительство выразило свою симпатию к идее еврейского национального дома в Декларации Бальфура 1917 года. Еврейские чаяния выражались в идее возвращения на землю, когда идеалистически настроенные поселенцы из Центральной и Восточной Европы создавали сельскохозяйственные поселения - движение кибуцев стремилось вывезти евреев из городов на свежий воздух сельской местности, - но в сионизме существовало и другое направление, согласно которому создание в Палестине вестернизированного города, населенного евреями, было фундаментальной задачей. В 1909 году группа евреев, в основном европейских ашкенази, приобрела право собственности на несколько песчаных дюн в миле к северу от древнего порта Яффо и разделила землю на шестьдесят шесть участков, которые были распределены по жребию - признак их идеализма, поскольку лотерея гарантировала, что никто не сможет претендовать на лучшее место, и богатые и бедные должны будут жить бок о бок.24 В их намерения входило создать хорошо разветвленный город-сад, или, скорее, сад-пригород, поскольку изначально они отказались включать в свои планы магазины. Они предполагали, что жители будут ездить в Яффо за необходимыми товарами. В поисках названия поселенцы обсуждали всевозможные варианты, включая яростно сионистскую Герцлию и восхитительно благозвучное Ефефию ("самая красивая"). В итоге победил Теодор Герцль, потому что название Тель-Авив было ивритским названием его романа о восстановлении Сиона, Альтнеуланда, "старой-новой земли": тель означал древние останки, напоминавшие посетителям о еврейском присутствии в прошлые тысячелетия, а авив - первые зеленые ростки урожая пшеницы и, соответственно, весну.25

Так родился первый крупный город, возникший на берегах Средиземного моря со времен раннего Средневековья, когда вместо Карфагена был основан Тунис, а Венеция вышла из лагун. Возникновение Тель-Авива открывает иную, средиземноморскую перспективу извилистой истории основания Израиля, а новый город вызвал бурные страсти среди арабских соседей - его до сих пор нет на многих картах Ближнего Востока, составленных в арабских странах.26 Основатели Тель-Авива четко осознавали, что хотят создать еврейское поселение и что оно будет иметь европейский характер, отличный от Яффо, который они считали ужасно "восточным". Это стремление к европейской современности было не ново для Яффо. Протестантская секта, известная как тамплиеры, с сильным чувством немецкой благопристойности создала два упорядоченных поселения за пределами Яффо в 1880-х годах: "Благодаря широким улицам и элегантным зданиям человек мог забыть, что идет по пустынной земле, и представить себя в одном из цивилизованных городов Европы".27 Более состоятельные арабы Яффо также строили комфортабельные виллы в его пригородах. Тель-Авив также не был первым еврейским пригородом Яффы. В 1880-х годах преуспевающий алжирский еврей Аарон Челуш, живший в Палестине с 1838 года, купил землю, на которой возник яффский пригород Неве-Цедек. На тех, кто видел Неве-Цедек, он произвел впечатление своей чистотой и относительно просторной планировкой, а его дома считались одними из самых красивых в Яффо.28 Неве-Цедек привлекал поселенцев самого разного происхождения - помимо североафриканских челушей, сюда прибывали ашкеназы из Центральной Европы, а Соломон Абулафия, ставший мэром города, приехал не далее чем из Тверии - он и его жена-ашкеназка Ребекка Фрейманн в 1909 году перебрались к основателям Тель-Авива. Неудивительно, что на фотографиях он изображен в утреннем халате, кокарде и полосатых брюках - эмблемах модернизации, которые также носили его турецкие и арабские сверстники в Яффо.29 Писатель Агнон некоторое время жил в доме Абулафии в Неве-Цедеке, и, прежде чем Тель-Авив стал центром ивритской культуры, здесь собралась колония писателей и художников.

Яффа тоже была на подъеме. Это был главный порт Палестины и главный выход Иерусалима к морю, хотя корабли приличных размеров не могли подойти близко к берегу, а путешественникам приходилось пересаживаться на лихтеры или сходить на берег в сопровождении яффских носильщиков. Османский султан подарил Яффо красноречивый символ модернизации, построив башню с часами, которая стоит до сих пор. Накануне Первой мировой войны в Яффо проживало более 40 000 жителей, мусульман, христиан и евреев (последняя группа составляла примерно четверть всего населения). Затем, во время войны, город был эвакуирован от арабов и евреев по приказу турок, которые подозревали сговор между яффцами и наступающей британской армией; но Яффо и его еврейские пригороды не были разграблены турками (больший ущерб был нанесен австралийскими войсками, которые на некоторое время поселились в пустом городе), и впоследствии Яффо отскочил назад.30 С его железнодорожной станции можно было уехать на север в Бейрут, на юг и запад в Каир - даже в Хартум. Яффо получал доход не только от торговли, идущей из Средиземноморья во внутренние районы страны, но и от своих превосходных апельсинов, которые поставлялись по всей Османской империи и в Западную Европу. Яффа, а не Иерусалим, была также главным культурным центром Палестины, и растущее чувство идентичности среди арабского населения отразилось в названии и содержании принадлежавшей христианам газеты "Фаластин" - "Палестина".31 Это не означает, что культурная жизнь Палестины соперничала с александрийской. Если не принимать во внимание угрюмых немецких протестантов, это был арабоязычный город, и челуши легко общались со своими арабскими друзьями и соседями32.32 Но появление Тель-Авива вызвало новую напряженность. В 1920-х годах яффанские христиане и мусульмане с удовольствием посещали новое поселение - там были такие достопримечательности, как кинотеатр "Эден", не говоря уже об игорных притонах и борделях, которые стали появляться все чаще. Однако вспышки насилия между евреями и арабами ухудшили отношения с 1921 года; первые беспорядки начались, когда арабы Яффы, и без того напряженные, ошибочно решили, что демонстрация коммунистов в Тель-Авиве - это сброд, который собирается обрушиться на Яффу; было убито сорок девять евреев, включая жителей писательской колонии на окраине.33

Основной причиной напряженности стало прибытие из-за Средиземного моря судов с еврейскими иммигрантами. В конце 1919 года в Яффо из Одессы прибыл русский корабль "Руслан" с 670 пассажирами. Даже если эти ашкеназские мигранты не меняли внутренний характер старого Яффо, потому что они уезжали жить в Тель-Авив или палестинскую глубинку, баланс между Яффо и Тель-Авивом менялся ощутимо и быстро. В 1923 году в Тель-Авиве уже проживало 20 000 человек, почти все евреи. После этого он начал обгонять собственно Яффо: через год в Тель-Авиве проживало 46 000 человек, в 1930 году - 150 000, а в 1948 году, в год создания Израиля, - 244 000. Постепенно он отделился от муниципалитета Яффо, получив внутреннюю автономию с 1921 года, поглотив другие еврейские кварталы на окраине Яффо, такие как Неве-Цедек, и став отдельным муниципалитетом в 1934 году.34 Одним из первых событий в Тель-Авиве стало основание школы, Герцлийской гимназии, чье внушительное современное здание (ныне, как это ни невероятно, снесенное и замененное отвратительным башенным зданием) стало важным культурным центром.35 С другой стороны, это отвлекло еврейских детей от смешанных школ в Яффо, где евреи, христиане и мусульмане получали образование бок о бок, часто под руководством монахинь.

Одним из самых важных событий стало создание гавани. Яффский порт обслуживал Тель-Авив до начала нового, еще более серьезного витка насилия в 1936 году. Тогда, на фоне бойкота арабами еврейских магазинов и бойкота евреями арабских, городской совет обратился к британским властям с просьбой разрешить создать порт на севере растущего города. Еврейский лидер Давид Бен Гурион заявил: "Я хочу еврейское море. Море - это продолжение Палестины". Влияние конкурирующего порта быстро ощутилось в Яффо: в 1935 году Яффо импортировал товаров на 7,7 миллиона фунтов стерлингов, в следующем году эта цифра снизилась до 3,2 миллиона фунтов стерлингов, а Тель-Авив - до 602 тысяч фунтов стерлингов; но к 1939 году Яффо импортировал товаров всего на 1,3 миллиона фунтов стерлингов, а Тель-Авив - на 4,1 миллиона фунтов стерлингов. Поскольку во время кризиса 1936 года арабская рабочая сила была недоступна, порт был укомплектован персоналом из Салоник, города, который славился своими еврейскими стивидорами.36 Ряд Левантийских ярмарок также принес Тель-Авиву богатство, начавшись в 1924 году со скромных размеров, но разросшись до такой степени, что в 1932 году 831 иностранная компания выставляла свою продукцию. Пропагандируемая идея заключалась в том, что Тель-Авив станет новым перекрестком между Средиземноморьем и Ближним Востоком, и (доказывая, что это еще возможно) ярмарки привлекали экспонаты из Сирии, Египта и недавно созданного королевства Трансиордания.37

Этот рост сопровождался появлением Тель-Авива как настоящего города, хотя его границы с Яффо оставались нечеткими и были предметом препирательств. Строительство города представляло собой смесь нескоординированного частного предпринимательства и некоторого количества централизованного планирования, достаточного для создания широкого проспекта с деревьями, названного в честь Ротшильдов (в надежде на большую финансовую поддержку, чем была получена). В 1930-х годах шотландский архитектор Геддес разработал генеральный план, который должен был более прочно связать город с его длинной морской набережной. В центре города поразительные здания в стиле Баухаус выражали желание богатых жителей города считаться носителями современной западной культуры; построенный ими "Белый город" был признан достаточно выдающимся, чтобы получить статус Всемирного наследия ЮНЕСКО в 2003 году. Другие проявления поиска западной, европейской идентичности можно найти в театре Хабима, а также в литературной, художественной и музыкальной культуре города. Аналогичные тенденции наблюдались в Александрии, Салониках и Бейруте, а также в Яффо. Но, как часто отмечали наблюдатели, Тель-Авив отличался тем, что временами казалось, что у него больше общего с восточноевропейскими городами, такими как Одесса и Вена, чем со средиземноморскими, такими как Неаполь и Марсель.