Чтение онлайн

Джованни проследил за ее изящной, в простом, муслиновом платье, фигурой, и вздохнул: «Да и не тронут они мануфактуры, там кирпич, камень. Все охраняется, их внутрь и не пустят. Машины разбивают, — желчно заметил Джованни, — столько людей эти самые машины создавало и строило…Можно подумать, машины в чем-то виноваты».

Он потянулся за «Таймс»: Статья, «Промышленность и социальные реформы». Черным по белому написано, что у «Клюге и Кроу» такие условия труда, каких ни у кого на севере нет. Питер и пенсии платит по утере кормильца, и детей младше двенадцати на работу не берет, врач у него на фабрике постоянный, и даже няни для детей».

Дверь стукнула. Франческо весело сказал: «Завтра плиту опробуем, папа. Сейчас руки помою». Он присел на ручку кресла отца и, оглянувшись на дверь, проговорил: «Папа…, На канале, что-то народа много».

— Вечерняя смена закончилась, дорогой мой, — пожал плечами отец, — что удивительного?

Франческо вспомнил кучки рабочих, что стояли на берегу канала, медленно темнеющее, еще ясное небо, и странную тишину, что наполняла предместье — будто оно чего-то ждало. Франческо покурил со своими строителями, выйдя из пивной. Он уже четыре года нанимал одну и ту же артель. Франческо всегда, по завершении рабочей недели, в субботу вечером, сидел с рабочими за кружкой эля.

— Тихо что-то, — сказал он, оглядывая безлюдные улицы Армли. «И в пивной никого нет, как вымерло все. Обычно в такое время, — Франческо посмотрел на свой простой, стальной хронометр, — здесь все гуляют, прошлой неделей так было. Что они там, на канале, все делают?»

— Все эти бездельники, мистер ди Амальфи, — пробурчал кто-то из строителей, — те, что против машин. Мутят народ, непонятно зачем. У них вроде сбора сегодня. Делать им нечего, вот что, — мужчина сплюнул себе под ноги: «Завтра в церкви увидимся. Брат ваш отличный проповедник, заслушаешься прямо»

Франческо попрощался с артелью и повернул к дому священника.

Он поднялся: «Должно быть, ты прав, папа. Что на ужин-то? — спросил мужчина.

— Пудинг и баранина жареная, — Джованни проводил сына глазами: «Двадцать семь лет уже. Внуков бы нам с Изабеллой от него увидеть. Хотя, конечно, пока молодой, пусть ездит, строит,…Да и вроде не было еще девушки, что ему по душе пришлась, — он улыбнулся и открыл тетрадь: «Письмо Лапласу по поводу той главы из «Аналитической теории вероятностей», что он мне прислал. Лаплас гений, конечно, не то, что я. Я просто способный математик, вот и все. Господи, когда уже эта война закончится, если бы не его светлость — я бы и не смог ничего из Парижа получить. И насчет метрической системы надо написать. Французы молодцы, что на нее переходят, хотя здесь такого ожидать не приходится, — Джованни окунул перо в чернильницу, и погрузился в работу.

Когда Пьетро пришел домой, было уже темно, только сверху, из спальни жены, доносился веселый смех. Он вымыл руки. При свете свечи, священник прочел записку на кухонном столе: «Поешь, пожалуйста, ты же проголодался». Пьетро утащил имбирное печенье и поднялся к ним.

Рэйчел сидела на ковре, раскинув руки, и ворковала: «Давай, милый мой, не бойся».

— Мы еще гуляем, — она подняла на мужа голубые глаза. «Долго спали, а теперь гуляем, хотя уже и полночь скоро». Белокурые волосы были заплетены в косы, и пахло от нее — свежим хлебом и чем-то сладким, домашним.

Аарон, в холщовом платьице, стоял, держась за стену. Мальчик, засунув палец в рот, недоверчиво мотал головой.

— Я знаю, — Пьетро расстегнул сутану, и опустился рядом с женой, — знаю, к папе он пойдет. Пойдешь, мой хороший? — он посмотрел на неуверенную улыбку ребенка и протянул к нему руки.

— Папа! — радостно сказал Аарон, и они даже не поняли, как это случилось. Мальчик оторвался от стены, и, пошатываясь, пробежал по ковру. Он оказался в объятьях отца. Выдохнув, положив ему голову на плечо, Аарон повторил: «Папа!»

Пьетро подмигнул жене: «Я же говорил — не надо бояться. Он и не боится, наш сыночек».

— Крест! — Аарон положил ручку на простой, серебряный наперсный крест отца. «Крест хочу!»

— У тебя свой есть, — Рэйчел улыбнулась. Пьетро, обняв их обоих, прижимая к себе, серьезно заметил: «Может быть, и у тебя, когда-нибудь, такой будет, сыночек».

Уже в постели, слушая мерное дыхание ребенка, гладя голову жены, что лежала у него на плече, Пьетро поцеловал ее: «Помнишь, там, в Вифлееме, я тебе сказал: «Очи твои — очи голубиные»?

— Ты мне десять лет это говоришь, и даже больше, — неслышно ответила жена, — каждую ночь, любимый мой.

— И буду говорить, — он коснулся губами ее длинных, темных ресниц, — пока мы живы, Рэйчел.

Они заснули, держа друг друга за руки. Мальчик, лежа в своей колыбельке, уткнувшись щечкой в подушку, счастливо вздохнул: «Папа меня поймал. Я знал, что поймает. Больше не буду бояться».

Пьетро открыл глаза и приподнялся: «Стучат. Ты спи, милая. Это, должно быть, сын миссис Брэдли. Я ее вчера навещал, она уже и не узнавала никого».

Рэйчел прижалась щекой к его руке и вздохнула: «Так ты и не отдохнул».

— Я спал, — отозвался Пьетро, быстро одеваясь, — два часа спал.

Он поцеловал жену в лоб. Осторожно взяв сына, — мальчик даже не пошевелился, — Пьетро устроил его в большой постели. «Это ведь до утра, — Пьетро накрыл их одеялом, — так что спите, мои любимые». Он взял Библию. Перекрестив жену и ребенка, священник спустился вниз.

Отец и Франческо, оба в халатах, стояли в передней. Дверь была полуоткрыта. Пьетро услышал, как трещит фитиль свечи в руке у отца: «Что случилось?»

— Ваше преподобие, — раздался голос из темноты, — они у мануфактур. Их как бы ни пять сотен человек. Ваше преподобие, может, скажете им что-нибудь? Вы священник, они вас послушают…

Пьетро вышел на крыльцо и сказал людям, что сгрудились на дорожке: «Конечно. Подождите, сейчас все вместе пойдем».

— Что это такое, — буркнули сзади, — не понимают они, что ли? Если мануфактуры закроются, мы все работу потеряем, детей, чем кормить будем?

Летняя ночь была теплой, из сада веяло розами и жасмином. Пьетро, вернувшись в переднюю, посмотрев в темные глаза отца, твердо велел: «Вы, пожалуйста, возвращайтесь в постель. Совершенно не о чем волноваться. В Миддлтоне, на шахтах, мы с ними поговорили, они пошумели и разошлись».

— Пьетро, — только и проговорил Джованни.

Франческо вздохнул: «Я тебя одного не отпущу, даже и не думай»

Пьетро потрепал его по плечу: «Я священник. Я здесь почти пятнадцать лет служу, милый мой. Я у этих людей детей крестил, и родителей их отпевал. Все будет хорошо, — он закрыл за собой дверь. Перекрестившись, Пьетро сказал рабочим: «Я готов».

Они пошли туда, где в черной воде канала уже виднелись отблески факелов, туда, где среди кирпичных стен фабрик слышалось эхо: «Лудд! Лудд! Король Лудд! Долой машины!»