Чтение онлайн

— Милая мамочка, ты только не волнуйся. Пишу тебе из британской тюрьмы в Галифаксе. Я незаконно перешел границу, никак иначе письмо тебе было не отправить. Фразу, что ты мне сказала, я передал начальнику гарнизона. Он обещал отправить его светлости мое письмо. Однако, пока не придет распоряжение из Лондона о моем освобождении, никуда меня не отпустят. Это, конечно, неприятно, но сессия суда начнется только в сентябре. Перо и бумагу мне разрешили, я занят тем, что пишу статьи о конституционном и земельном праве. В Бостоне у меня никогда не хватает времени на такое.

Передай, пожалуйста, дяде Джованни, что тетю Мирьям и маленькую Тони я привез с озер. Они, конечно, будут жить с нами. Могилы я перенес на бостонское кладбище, мы будем за ними ухаживать. Тетя Мирьям уже оправилась, занимается акушерской практикой. У нас, мамочка, счастливое событие. Весной родилась наша Стефания. Она девочка крепкая, здоровая, похожа на Мораг — волосы и глаза темные. Тетя Мирьям принимала роды, все прошло хорошо. Мораг кормит обеих малышек. Тед и Дэвид передают вам привет. Они рады, что дома есть еще две сестрички. Тетя Эстер написала, что Батшева тоже ждет разрешения от бремени, в конце лета. Поздравляю тебя с третьей внучкой, мамочка. Поцелуй Элизу, Жана, Мартина и Юджинию. Твой любящий сын, Тедди.

Они долго молчали, слушая крики мальчишек-разносчиков с улицы, скрип колес карет. Джованни улыбнулся: «Он весь в тебя, конечно, Марта. Ничего не боится Тедди. Молодец».

— Видишь, — тихо сказала Марта, — как взяли они сироту, так и у самих дитя родилось. За Дэвида не волнуйся, Тедди его на ноги поставит. Он у меня такой, — Марта усмехнулась, — не только в меня, но и в деда своего.

— Взяли! — раздался у них за спиной восторженный крик Юджинии. Она приплясывала, держа в руках папку для нот. «Профессор Госсек будет со мной заниматься, три раза в неделю. Он тебя ждет, мамочка…, - Юджиния уселась на скамейку и закатила лазоревые, отцовские глаза: «Боже, не верю. Он сказал, что у меня большой талант, что мне будут аплодировать европейские дворы…»

— Поздравляю, — мать смешливо поцеловала рыжий затылок. «Ты опять тетя, в третий раз. У Тедди и Мораг доченька родилась, Стефания. Сейчас приду, — она пошла к входу в консерваторию. Джованни посмотрел на ее стройные плечи: «Три раза бабушка. И не скажешь. А я прадедушка. Надо будет маленькую Тони в Англию привезти, как война закончится. У Мирьям двое внуков, есть с кем возиться, а мне еще долго ждать. Франческо только обвенчался, а Рэйчел в Лидсе живет, далеко».

Юджиния сидела, вдыхая аромат жасмина — кусты во дворе пышно цвели. Девочка спросила, покачав ногой в атласной туфельке: «Дядя Джованни, а почему женщинам нельзя в консерватории учиться? И вообще, — она повела рукой, — в университетах. Профессор Госсек мне будет преподавать частным образом. Сиди у тети Изабеллы занимается, а все мальчики в школе, в Кембридже. Почему так?»

— Когда-нибудь, — серьезно заметил Джованни, — все это изменится, милая, обещаю тебе. Мама твоя, вернулась. Пойдем, — они встали. Юджиния, сорвав ветку жасмина, воткнула ее в свою прическу, придержав жемчужным гребнем.

— От меня, — пообещала она себе, беря мать за руку, — тоже будет так пахнуть. Жасмином.

Мать нагнулась. Поправив цветок, Марта одобрительно сказала: «Очень красиво, милая».

Над Парижем уже заходило солнце, когда карета остановилась у служебного входа Comedie Francais. Тео, нежно посмотрев на спящего сына, сказала Федору: «Нас не пустят, милый. Двадцать лет прошло, лето, театр на каникулах, все сторожа поменялись».

— Я все равно хочу, — упрямо ответил муж. Открыв дверцу, прихрамывая. Федор подал ей руку. «Пусть спит, — Федор взглянул на Петю, — устал мальчик. Завтра все вместе будем отдыхать, на набережной Августинок. Может, Мишель там? Или все-таки на Эльбе? Его светлость ничего не написал, конечно, но ведь Мишель всего лишь адъютант. Не будет Джон за таким следить».

— Мы его найдем, — шепнула Тео мужу и перекрестилась: «Господи, ты уберег мужа моего и сына от беды, так и второго сына убереги, пожалуйста».

Дверь была приоткрыта, темное пространство входа было освещено одной свечой. Сторож дремал на скамейке, уткнувшись в Mercure de France.

Он поднял голову и недовольно спросил: «Кто там?». Старик, чиркнув кресалом, зажег еще одну свечу. Тео остановилась: «Не может быть. Это месье Берри, я его помню. Господи, больше тридцати лет прошло с тех пор, как я сюда вошла, в первый раз. Меня тогда месье Бомарше прослушивал. Жанна мне прическу сделала».

— Мадемуазель Бенджаман, — месье Берри расплылся в улыбке. Сторож озабоченно добавил: «Уборная ваша занята, простите. Я знал, что вы вернетесь, знал. Как русские сюда вошли, так и сказал — скоро мадемуазель Бенджаман увидим, и месье Корнеля тоже. Вы в свою ложу, месье Корнель? — спросил старик.

Федор весело кивнул и шепнул жене: «Там я тебя в первый раз и увидел, любовь моя, тридцать пять лет назад».

— Тридцать шесть, — гранатовые губы улыбнулись. Тео поправила увенчанную перьями прическу: «Я на сцену, месье Берри».

Пахло пылью, свечным воском, и, — неуловимо, — пудрой и ее ароматической эссенцией, розами. Она стояла, выпрямив спину, читая монолог Федры, смотря на него, только на него. Федор, держа в руке оловянный подсвечник, не дыша, любовался ее прекрасным, смуглым лицом. В ее глазах играли золотые искры. Когда она закончила, и застыла, с поднятой рукой, так и глядя на ложу, Федор спустился вниз, и раскрыл объятья.

Тео, встала на колени, и привлекла его к себе. Он целовал темные, тяжелые волосы, длинные, дрожащие ресницы. Так и удерживая ее в своих руках, Федор шепнул: «Я люблю тебя, Тео. Так было, и так будет всегда».

В галерее Лувра было тихо, только раздавалось шуршание карандашей. Изабелла с дочкой сидели с альбомами перед статуей Венеры Арлезианской. Юджиния, устроившись на бархатной кушетке, сзади, просматривала какие-то ноты. Сиди искоса посмотрела на мать — та углубилась в рисунок. Немного отвернувшись, девочка достала письмо. Они виделись на Рождество, и потом на Пасху, когда у Мартина были каникулы в Кембридже. Он катал их с Юджинией на лодке, по Темзе, рассказывал о своих занятиях. Юноша иногда, смущаясь, смотрел на Сиди, — так, что она сразу краснела и опускала глаза.

Он был шафером у Франческо. Сиди, вспомнив убранную белыми розами церковь, и то, как они с Юджинией несли шлейф у Вероники: «Все это ерунда. Он мне пишет потому, что родственник». Последнее письмо из Лондона лежало у нее в бархатном мешочке. Девочка, отложив альбом, взяла конверт. Мать ничего не заметила — как и всегда, когда была погружена в работу.

— Дорогая кузина Сиди, — читала она, — я уже работаю в одном из наших лондонских магазинов. Два дня в неделю я провожу в конторе, вместе с папой. Он сказал, что через год, когда я закончу Кембридж, он меня отправит в Индию, на год, под крыло дяди Виллема. Папа хочет, чтобы я побывал на плантациях, съездил в Кантон, и увидел колонии. Я, конечно, тоже этого хочу, но мне очень жаль, что мы с вами долго не встретимся. Обещаю, я буду писать, так же аккуратно, как и сейчас. Майкл и Бен уехали на все лето в Корнуолл, на шахты. Они передают вам большой привет. Кузина Рэйчел написала, что приюты процветают. Папа дал денег, чтобы она вывезла детей на море, они все сейчас в Блэкпуле, до сентября. Дорогая кузина Сиди, пишите мне, пожалуйста, я очень рад, что вам нравится в Париже. Может быть, — перо остановилось, а потом строчка продолжилась: «Нет, не обращайте внимания, дорогая кузина. Остаюсь вашим преданным другом, Мартин Кроу».

— Преданным другом, — еле слышно прошептала, Сиди. Убрав письмо, поймав взгляд Юджинии, она подергала мать за рукав шелкового, цвета лесного мха, платья: «Мама, я рисунок закончила, можно мы с Юджинией выйдем во двор? Он все равно закрытый».

— Покажи, — попросила Изабелла, повернув к ней изящную, увенчанную тюрбаном голову. Мать всегда сама шила платья и делала шляпки. «По сравнению с фабричными цехами, — шутила она, — это ерунда». Она и Сидонию научила кроить и шить. У девочки был верный глаз, и твердая рука. Изабелла, рассматривая ее рисунки, улыбалась: «Жаль, что ты не можешь пойти в портнихи, милая, не принято это. А так — ты бы в золоте купалась, конечно».