Чтение онлайн

— Можно основать модный дом, — неуверенно сказала Сиди. «В журналах все равно печатают рисунки с модами сезона. Женщины у меня бы заказывали вещи, я уверена…»

— Не с нашим положением в обществе, — вздохнула мать. «Что я семью обшиваю, так это семья, а портниха — это все-таки не занятие для девушки хорошего происхождения».

— Юджиния будет пианисткой, — недоуменно заметила Сиди, — почему я не могу…

— Это совсем другое, милая. Ты можешь рисовать пейзажи и портреты, — улыбнулась мать. «И выставляться, конечно. Сейчас много женщин это делают. На булавки себе всегда заработаешь».

Сиди потом поднялась в свою комнату. Рассматривая альбомы с эскизами платьев и шляпок, девочка недовольно пробурчала: «На булавки. Жаль, что у меня нет способностей к архитектуре, как у мамы и Франческо. За миниатюры много не платят. Косность, какая, — девочка поморщилась, — и почему только так? Я бы назвалась «Мадам ди Амальфи», ко мне бы очередь за платьями стояла».

Только сейчас, вспоминая письмо Мартина, ей пришло в голову: «Эмпориум, конечно! Надо предложить Мартину открыть там мастерскую. Дамы будут покупать ткани, и заказывать платья. Ничего неприличного, ведь это «К и К», торговая марка. Так и сделаю».

— Погуляйте, — разрешила Изабелла. Девочки, держась за руки, сбежали по мраморной лестнице вниз, на ухоженный двор. Юджиния с тоской посмотрела на кованые ворота — они были открыты. Девочка шепнула подруге: «Пойдем, мне Элиза рассказала, где они жили, в трущобах. Здесь недалеко, заодно собор Парижской Богоматери посмотрим».

— Мама будет недовольна, — вздохнула Сиди, — она велела тут ее ждать.

С реки дул теплый ветерок, пахло распустившимися цветами. Юджиния, в сердцах подбросив носком туфли какой-то камешек, отозвалась: «Элиза на улице торговала, когда мама и отец дяди Джона в Париже скрывались, во время революции. Она младше нас была, заметь. И ничего страшного. Сходим туда, к рынку, где Бастилия стояла, — девочка указала рукой на север, — и вернемся». Юджиния прищурилась, посмотрев на разряженных дам в открытых каретах, уловив гомон толпы: «В городе столько войск, что можно без опаски гулять по улице. Джоанна гуляет».

— Джоанне девятнадцать, — возразила Сидония и покраснела: «Интересно, как это — жить с мужем? Вероника такая счастливая все время ходила, после венчания, улыбалась. Франческо ее никуда от себя не отпускает, уже с десяток ее портретов нарисовал».

— Как ты думаешь, — задумчиво проговорила Юджиния, — мадемуазель Бенджаман до сих пор такая же красивая, как на той картине, что твоя мама писала?

Сиди рассудительно заметила: «Она старше сейчас, конечно. Приедут они с дядей Теодором, и увидим. У них еще сын есть, он офицер в русской армии, мне папа говорил». Девочка обернулась на Лувр: «Давай, сбегаем туда, только быстро. Мама, все равно, пока весь античный мрамор не зарисует, не успокоится».

Девочки проскользнули в ворота, и пошли по набережной Сены к башням собора Нотр-Дам.

Он заметил их издалека. Две девчонки, лет четырнадцати, темноволосая — повыше, и рыженькая — пониже, зачарованно рассматривали собор. Обе были в шелковых платьях. Он подошел поближе и прислушался — девчонки говорили по-английски.

Невысокий, изящный пожилой человек, с напомаженной, седой головой, в элегантном сюртуке цвета лаванды, облизал острым языком тонкие губы и еле заметно усмехнулся.

Сбежать из Шарантона, — сумасшедшего дома, где он провел последние десять лет, — оказалось легко. Старик, гуляя в саду, подождал, пока проедут телеги фермеров, что доставляли провизию. Сторож начал проверять их бумаги. Быстро пройдя на дорогу, заключенный скрылся в лесу.

Одет он был изысканно, — ему разрешали посещения портного, — деньги старик взял из тайника в камере. Добравшись до Парижа, зайдя в хорошую лавку, он первым делом купил короткую, с рукояткой слоновой кости, плеть. Сейчас она лежала в кармане сюртука. Старик увидел, как рыжеволосая девчонка обернулась.

У нее были лазоревые, твердые глаза, и он сразу решил: «Нет. Не эта. Не хочу шума. Темноволосая. Только надо их разделить. Посмотрим, куда они пойдут». Девчонки еще постояли, а потом направились на север, к мосту, что вел в бедный район вокруг рынка.

— Очень хорошо, — старик, гуляющей походкой, пошел за ними.

Юджиния огляделась. Они стояли на узкой, не мощеной улице, над головами были протянуты веревки, где сушилось белье. Девочка пошевелила губами: «Еще два поворота. Там булочная, где Элиза хлеб покупала. Надо же, до сих пор на своем месте».

— У меня серебро есть, — Сиди порылась в бархатном мешочке и покраснела. Какой-то парень, с проезжающей телеги, крикнул: «Хорошего дня, красавицы!»

Здесь было шумно, дети носились прямо по улице, между телегами, женщины перекликались из окна в окно. Юджиния улыбнулась: «Видишь, как народа много. Совершенно безопасно. Пошли, — она потянула подругу за рукав, — купим пирожных, а то я проголодалась что-то. Посмотрим дом, где мама жила, и вернемся».

Сиди внезапно застыла и вытащила альбом.

— Ты иди, — девочка уставилась на лавку старьевщицы напротив. «Я хочу старуху нарисовать. Посмотри, какое лицо. Она, наверное, еще Короля-Солнце помнит».

Лавочница раскладывалась, вынося на улицу какой-то хлам. Юджиния, взглянув на нее, увидев резкие морщины, седые волосы, что выбивались из-под траурного чепца, пронзительные, черные глаза, тихо присвистнула: «И точно. Я сейчас».

Сиди устроилась у стены противоположного дома, и начала рисунок. Юджиния, идя к булочной, еще успела обернуться, и помахать подруге. Она купила два миндальных пирожных. Завернув за угол, держа в руках сверток, Юджиния растерянно позвала: «Сиди! Сиди, где ты?»

Улица была пуста.

Хозяин поставил горшок с супом на деревянный, чисто выскобленный стол: «Помните, мадам Марта, как вы сюда пришли, вы тогда еще в мужском наряде были? И месье Жан-старший здесь сидел, я вам еще бутылку бордо с собой дал?»

Суп был таким же — золотистым, тягучим, ароматным.

— Помню, — Марта вдохнула запах лука и сыра. Они сидели в боковой каморке. Марта, быстро съев плошку супа, — она была в невидном, скромном, темном платье и таком же капоре, — спросила: «Тот человек, о ком я узнать просила, есть сведения о нем?»

Трактирщик развел руками: «Мадам Марта, пятьсот тысяч людей в Париже живет, где же его найти? Тем более, — он понизил голос, — те, кто за его величество, то есть, — хозяин поправил себя, — за Бонапарта, они, сами понимаете, этого напоказ не выставляют. На каторге можно оказаться, за такое».

— Хорошо, — вздохнула Марта, — спасибо вам. Я поработаю, — она достала бумаги и погрызла карандаш.

Квартиру на набережной Августинок она проверила сразу, как приехала в Париж, воспользовавшись своими отмычками. Там было пусто, мебель стояла по углам, накрытая холстом. Как Марта ни искала, никаких писем она не нашла. Уже вечерело. Женщина вышла на балкон: «Здесь мы и сидели, с Тео и Жанной. И здесь Джон покойный предлагал месье Лавуазье в Англию переехать».

Марта нашла вдову Лавуазье, и они выпили кофе. Мари-Анн тогда отерла голубые, все еще красивые глаза и покачала головой: «Бедная Констанца, бедная Антония…, такими молодыми умерли. Значит, теперь, — она улыбнулась сквозь слезы, — у Антуана внучка есть?»

— Тоже Антония, — нежно сказала Марта. «Вы помните, мадам Лавуазье, вы у нас, в Лондоне, — всегда желанный гость. Тем более, вы за графом Румфордом замужем, он ведь тоже англичанин».

Мари-Анн помолчала: «Да мы разъехались давно. Это Антуан ценил вклад женщин в науку, я у него первым помощником была, а мой второй муж…, - она вздохнула и не закончила. «Я приеду, — улыбнулась Мари-Анн, — как вы Антонию в Лондон привезете, обязательно. Скажут же ей, что… — женщина озабоченно взглянула на Марту.