Чтение онлайн

— Я знаю, — Мирьям помогла ей застегнуть платье, — строгое, глухое. «Твой папа нам тоже пишет».

Потом, сидя с Мартой в саду, Мирьям тихо спросила: «Как она согласилась-то?»

— Я осенью к ней приехала, как из России вернулась, вместе с Изабеллой, — Марта, на мгновение, закрыла глаза, и увидела перед собой бесконечный, северный дождь, низкое, промозглое небо, нависшее над Лидсом.

Рэйчел отложила Библию. Взглянув на огонь в камине, она долго молчала.

— Мне сорок скоро, — наконец, сказала женщина.

Изабелла разрыдалась — тихо, горестно. «Милая моя, — она всхлипнула, — если не получится, то не получится, но это последняя, последняя надежда…, Пожалуйста…»

Рэйчел полистала Библию и прочла — красивым, хорошо поставленным голосом проповедницы: «И была она в скорби души, и молилась Господу, и горько плакала, и дала обет, говоря: Господи Саваоф! если Ты призришь на скорбь рабы Твоей и вспомнишь обо мне, и не забудешь рабы Твоей и дашь рабе Твоей дитя мужеского пола, то я отдам его Господу на все дни жизни его, и бритва не коснется головы его».

— Отдам Господу на все дни жизни его, — повторила женщина, глядя на них голубыми, большими глазами. «Это мой христианский долг, — Рэйчел встала и прошлась по комнате, — помочь страждущим людям, но и Вероника, и Франческо должны мне обещать — если родится мальчик, он станет священником».

Марта крепко сжала руку Изабеллы и незаметно кивнула. «Конечно, милая, — торопливо сказала Изабелла, — конечно. Мы обещаем».

— Когда? — только и спросила Рэйчел, глядя на дым фабричных труб в окне.

— Франческо приедет сюда на Рождество, — Изабелла боязливо взглянула на прямую, жесткую спину женщины. «Дядя Питер новые цеха будет строить, ему надо все распланировать. Он остановится на квартире дяди Питера, знаешь же ты, где это?»

— Знаю, — коротко ответила Рэйчел. Марта увидела глубокую складку в углу ее красивого рта.

Мирьям тогда помолчала: «Марта, а если ребенок не станет…, Священником?»

— Во-первых, — Марта чиркнула кресалом и выдохнула дым, — это может быть девочка, во-вторых, — она закатила изумрудные глаза, — кто через два десятка лет будет вспоминать обо всех этих обещаниях? Через два десятка лет, нас, может быть, уже никого в живых не останется.

— А этого, — задумчиво ответила Мирьям, — ты знать не можешь. Хотя, — она погладила руку Марты, — Рэйчел никому не скажет, в этом можно быть уверенным.

Она потормошила Тони. Ева, подойдя к Мирьям, улыбнулась: «Давайте я ее понесу, бабушка, она, — девушка поцеловала румяную щеку, — спит уже».

Шелестели ивы, пахло речной водой. Мирьям посмотрела на белокурые косы Евы: «А девочки хорошие, славные обе. Только бы Рэйчел с ними мягче была, больно она строга».

Она почувствовала прикосновение нежной ладошки. Робкий голос спросил: «Бабушка Мирьям, а как же, если вы еврейка, вы с дядей Тедди и тетей Мораг живете? Дедушка Аарон мне писал, что евреи особую пищу едят».

— Кошерную пищу, да, — Мирьям наклонилась и поправила холщовый чепец Дианы, из-под которого виднелись рыжие кудри. «Дядя Тедди, — она подмигнула девушке, — построил мне отдельный дом, небольшой, со своей кухней».

Диана открыла рот и закрыла его — они поднимались по тропинке к дому ди Амальфи, внизу плескалась река, над их головами метались стрижи.

— Это же очень дорого, — восхищенно сказала Диана.

Мирьям рассмеялась: «Я все-таки теща дяди Тедди, не чужой человек».

Девочка помолчала. Небрежно подкинув носком черной туфли камешек, Диана поинтересовалась: «Бабушка Мирьям, а здесь, в Лондоне, вы были в синагоге?»

— Конечно, — отозвалась Мирьям, — она здесь очень красивая, большая, на Дьюкс-плейс. Когда твой дедушка Аарон из Южной Америки до Лондона добрался, он туда на раввинский суд приходил. Но сейчас там главный раввин другой, рав Соломон Гиршель. Я у него дома обедала, когда мы в Лондон приехали. Пойдем, — она погладила девочку по голове, — видишь, и посуду привезла, и даже противни новые, так, что и в Озерном Краю голодать не буду.

— И вы куриц сами режете, — Диана покачала головой. «Хотя мы с Евой тоже все умеем, мы в приюте готовим, дома, в Лидсе».

Они зашли в кованую калитку, запахло цветами. Диана, взглянув на ухоженные клумбы, повторила: «Дьюкс-плейс. Раввин Гиршель». Письмо от деда, полученное еще зимой, она зашила в потайной, искусно вделанный в подол платья, карман.

— Теперь, — сказала себе Диана, открывая тяжелую, дубовую дверь дома, — осталось добраться до Лондона. Ничего, — тонкие губы улыбнулись, — двадцать пять миль до города, ходит почтовая карета. Придумаю что-нибудь.

Бабушка Тео выглянула в переднюю, и велела: «Уложите Тони, и все за стол. Сегодня форель в белом соусе и салат».

Диана, наклонив голову, полюбовалась собой в большом, венецианском зеркале. Прозрачные, зеленые глаза невинно смотрели куда-то вдаль. Она еще раз пообещала: «Придумаю».

Огромный, высокий дуб шелестел зелеными листьями, жужжали пчелы, с полей пахло сеном. Девочка, — высокая, в светлом, простом платье, с заплетенными в косы каштановыми волосами, наклонилась и погладила белую, мраморную плиту. Крест был тонким, едва видным. «Констанца ди Амальфи, — было высечено на камне. «Omnia vincit amor».

— У меня все хорошо, бабушка, — ласково сказала Тони. «Я здесь останусь, с дедушкой Джованни и бабушкой Изабеллой. И бабушка Мари-Анн мне пишет, из Парижа. Ты спи, — она улыбнулась и стерла крохотную слезинку со щеки, — спи спокойно. Мама Тони и папа Элайджа в Бостоне похоронены, и дедушка Стивен там. Я люблю тебя, бабушка». Она оглянулась, — прадед был еще в церкви. Присев на свежую, зеленую траву, девочка вздохнула.

Мари-Анн приехала из Парижа в начале лета. Она гуляла с Тони, рассказывала ей о деде. Тони, как-то раз, подумав, спросила: «Бабушка, а как же это? — девочка покраснела, — вы не обижались, что дедушка и бабушка Констанца…, - Тони не закончила и смутилась.

— Мы с твоей бабушкой Констанцей, — сухая, еще сильная рука Мари-Анн погладила ее по голове, — в одной комнате жили, и один кусок хлеба на двоих делили, милая. «Видела ты, что на могиле ее написано: «Любовь побеждает все». Дед твой — он умел любить, редко, кого Господь таким даром награждает, — пожилая женщина вздохнула. «Разве можно обижаться, когда такого человека любят? Он не мне принадлежал, милая, а всему миру».

Дедушка Теодор показал ей старый, потрепанный блокнот. Тони, заворожено, спросила: «Это дедушка Антуан сам писал?»