Чтение онлайн

Джошуа сварил кофе с кардамоном, вспоминая детство и бабушку Батшеву. Она стояла над плитой на кухне, в их вашингтонском особняке. Пахло специями, светлые, красиво уложенные волосы венчал домашний, шелковый берет.

– Это меня тетя Элишева покойная научила варить, жена дяди Моше, - вздыхала бабушка, - она в пустыню ездила, у жен кочевников роды принимала. Все равно, - Батшева поджимала губы, - как бы она с ними ни дружила, а ее убили. И ее, и Моше. Ты осторожней на Святой Земле, Джошуа,- добавляла бабушка.

Джошуа следил за кофе и чувствовал, что краснеет. В Филадельфии они жили раздельно. Джошуа не мог обедать в пансионе для цветных, а Бет не могла жить в комнатах, которые держали евреи. Туда пускали только белых.

Раву Горовицу было стыдно. Придя к Бет вечером, в тот день, когда они сошли с военного фрегата на берег, он поцеловал такие знакомые, маленькие руки: «Это все очень скоро изменится, обещаю тебе». Он не хотел предлагать Бет притвориться белой. Паспорта у нее не было, а в Филадельфии было много итальянцев и выходцев с Кариб. Бет была на них похожа. «Отвратительно, - яростно думал Джошуа, ночью, когда Бет лежала черноволосой головой у него на плече, - отвратительно, мерзко в своей стране притворяться кем-то другим. Ее семья живет здесь столько же, сколько моя. Мы все американцы».

Бет пошла к портнихе и по лавкам. Джошуа сказал, что отправится в синагогу позаниматься. Он действительно прошел по всем трем городским синагогам. Везде ему обрадовались. В сефардской общине рав Морес обнял его, и повертел Джошуа туда-сюда: «Возмужал. Если хочешь обосноваться здесь, место помощника для тебя всегда открыто. Или ты свататься приехал?
– раввин подмигнул ему: «С войной женихов мало осталось. Наши сваты обрадуются, Джошуа».

– Мне надо с вами поговорить, рав Морес, - Джошуа опустился в кресло.

Он рассказывал, а потом увидел, как закаменело лицо пожилого человека.

– Я тебе не позволю сделать такой ошибки, Джошуа, - предупредил его раввин, - не позволю сломать карьеру, жизнь..., Ты молод, тебе тридцати нет. Если что-то..., - раввин повел рукой и покраснел, - цветные девушки довольствуются деньгами. Содержи ее, содержи ребенка. Это, конечно, грех, - рав Морес покашлял, - но, что делать, если так случилось.

Джошуа, угрюмо, молчал, а потом вскинул голову. Серо-синие глаза были наполнены тоской: «Как вы можете, - тихо спросил рав Горовиц, - я читал, вы аболиционист. Вы против рабства...»

– Разумеется, - удивился рав Морес, - рабство должно быть уничтожено. Но нельзя на них жениться, выходить замуж..., Это противоестественно. Не приводи ее ко мне, я ее видеть не хочу. И, предупреждаю тебя, я немедленно напишу в Нью-Йорк, чтобы там тоже знали.

Джошуа поднялся и надел шляпу. У косяка двери, прикоснувшись пальцами к мезузе, он обернулся: «И говорили Мирьям и Аарон против Моше по поводу кушитки, что он взял, ибо жену-кушитку взял он себе, - Джошуа помолчал: «Всего хорошего, рав Морес». Рав Горовиц преувеличенно вежливо закрыл за собой дверь.

У ашекеназов было то же самое. Рав Яаков Франкель напоил его хорошим кофе, а потом замахал рукой: «Рав Горовиц, я прошу вас, не делайте этого. Дайте ей денег, обеспечьте ее, как поступают порядочные люди..., Цветные должны жениться на цветных, а белые на белых. Не говоря о том, - со значением добавил раввин, - что ради брака евреями не становятся».

Джошуа, было, открыл рот. Его собственная мать всего два месяца занималась с раввином в Нью-Йорке, а потом пошла под хупу. «Мама не одна такая, - Джошуа вспоминал своих знакомых, - я знаю людей, жены которых родились христианками. Но они все белые, - Джошуа сжал зубы, - белые...»

У либералов раввин Эйнхорн, его за проповеди против рабства в Балтиморе, хотели даже линчевать, до войны, вздохнул: «Дорогой мой рав Горовиц, у меня сейчас учится несколько девушек. Я бы и слова не сказал, если бы ваша невеста была..., - он замялся: «Однако меня просто не поймут..., Община, филантропы..., Я не хочу себе такой репутации, - заключил раввин, - надеюсь, вы не в обиде».

Джошуа попрощался и ушел. Бет он ничего не сказал, успокаивая себя: «Все будет хорошо. В Нью-Йорке, кто-нибудь согласится с ней заниматься, обязательно».

Здесь, в Вашингтоне, они тоже жили не вместе. Военное ведомство сняло Бет отличный номер в самой дорогой гостинице для цветных. В ней до войны, останавливались промышленники, адвокаты и священники из свободных штатов. Там были персидские ковры, серебряный умывальник, вышколенные горничные, тоже, конечно, цветные. Джошуа поехал домой. Помывшись, сидя с Дэниелом в библиотеке за стаканом виски, он осторожно сказал кузену: «Мы с Бет хотим пожениться, Дэниел. Спасибо вам, что устроили ее в столице, однако пусть она сюда переезжает, завтра же».

Серые глаза Дэниела усмехнулись: «Своими руками губишь карьеру, Джошуа. Ни одна община тебя после такого не наймет. Бет даже не может обедать с твоими прихожанами за одним столом».

Джошуа выпил сразу половину стакана и гневно ответил: «Сегрегация исчезнет, после войны, это я тебе обещаю. Не забывай, - он обвел рукой комнату, - это и мой дом тоже». Дэниел пожал плечами:

– Пожалуйста. Поздравляю вас, - он поднялся и посмотрел на хронометр: «Мне на работу пора».

Бет переехала в особняк Горовицей. Они с Джошуа заняли его старую спальню. Майкл и Макс пришли в тот же день на обед. Макс поцеловал Бет в щеку и весело заметил: «Отлично выглядишь». Он подмигнул девушке: «Ты изменила свои взгляды? Хочешь выйти замуж за белого мужчину?»

Смуглые щеки немного покраснели. Бет откинула назад изящную, черноволосую голову: «Ты сам утверждал, Макс, до войны, что в новом обществе не будет таких предрассудков. Я просто следую твоему примеру».

– Туше!
– рассмеялся Майкл. Он сидел у фортепиано, Макс принес гитару. Майкл играл Моцарта и Бетховена, и все время видел перед собой ее. Аталия положила руки на клавиши: «Я Шопена люблю, мистер Вулф. Послушайте, - он тогда даже закрыл глаза, так это было хорошо. Светловолосая голова покачивалась, завитки волос спускались на красивую шею. Майкл решил: «Сенат проголосует по Тринадцатой Поправке, и я сделаю предложение. После войны обвенчаемся».

Вильямсон отпустил их в Маунт-Вернон одних, рассмеявшись: «У меня есть дела в городе. Я уверен, что с вами, мистер Вулф, моя дочь в полной безопасности». Линия фронта была в десяти милях к югу от бывшего поместья Джорджа Вашингтона. Майкл уже не носил форму. Он приехал за Аталией в ландо, и сам правил лошадьми. У Потомака, она сидела на поваленном бревне, с альбомом, быстро рисуя. Майкл рассказывал ей о войне за независимость, о дедушке Дэниеле. Аталия подняла голубые глаза: «Мистер Вулф, а можно мне побывать в Сенате? На галерее, когда они голосовать будут. Это ведь так интересно».