Вернуться из смерти
Шрифт:
Девушка волновалась. Как ни готовься, ни наряжайся, как бы давно и хорошо не знала она песню и танец - но перед выходом обязательно острое, щемящее какое-то чувство - так бывает, когда знаешь, что не оплошаешь, но всё равно точит червячок сомнения: "А вдруг что-то пойдёт не так?" И хочется выйти из шатра, где готовишься к таинству танца, и в то же время боязно - но одновременно и желаешь этого мига всеми силами. Ведь только там, на сцене, или на базарной площади в жаркий летний день, или в обширном пиршественном зале, танцовщица Артси становится всеобщей любимицей, которой аплодируют, сыплют монетами и кричат похвалы. Забывая, что она, в сущности - обыкновенная девчонка из народа вечных скитальцев, но даже среди них её каста - одна из самых низких. Её удел - показывать свою красоту всем, отплясывая на потеху толпе...
Ещё никогда Артси не доводилось выступать перед такой публикой. Роскошные плащи и соболевые шапки, отороченная горностаевым мехом мантия короля, изящные, очень тонкой работы браслеты на руках королевы. Артси сразу узнала её - по властному, умному и внимательному взгляду, который на миг задержался на юной танцовщице. Как и задумывалось отцом, некогда ставившим танец, она вышла на свободное пространство в центре зала ещё до начала музыки.
Музыка... Она тоже оказалась непривычной, непохожей ни на незатейливые мелодии сельских праздников, ни на чеканные классические ритмы. Казалось, не резкая барабанная дробь с перезвоном струн и чистым голосом флейт разнеслись по залу, а гремели, разбиваясь о прибрежные скалы, морские волны, по которым приплыли вражеские корабли, ржали в кровожадном нетерпении кони сколенских всадников - ещё не рыцарей, те впервые отметились на поле боя в Оллоговы времена. А потом - свистели стрелы, лязгали и скрежетали сталкивающиеся клинки, с яростным рёвом мчались на врага бойцы, хрипели умирающие... Рваный, яростный ритм подходил этой балладе.
Артси-Эвинна одно за другим исполняла резкие, стремительные движения, так непохожие на её обычные, немного фривольные танцы. И - вот чудо - засмотревшимся на неё пирующим начинало казаться, что они и правда видят давно отгремевший бой, смертельную схватку за будущее Борэйна. Тем более, что голос девушки, гневный и непреклонный, как и слова баллады, зазвучал под сводами зала, уверенно вплетаясь в странный мотив:
Корабли южан из-за моря пришли, Всё живое сметая на кровавом пути Без малейшего сожаления. И почему бы им так, как чума, не идти, Коль достойной преграды нет на пути, Нет героя смелого? Так и шли они, женщин мучая и детей, Жгли города, порабощали людей, И напрасно вопиют к отмщенью... Но жили два брата, и младший - Харгон, Героем, достойным сказаний, был он, Храбрым сердцем известен. А Оггиль, старший брат, был мудрецом, Не блистал он отвагой, своё брал умом, Он в петлю не полезет, И советы всем вокруг Оггиль давал, И не ждал в делах разных того провал, Кто им следовал честно. Харваниды в год горя Сколен разбили, Разгромили и полонили, и землю его разорили, Но не тронули земли Харгона И его брата. Ибо брат его, имя - Оггиль, союз с ними заключил, Он Харвану рабов дал, и дань им исправно платил, Как хотели того супостаты. И проведал однажды Харгон, что те негодяи, Что разграбили Сколен, вновь флот снаряжали, Чтобы достичь Борэйна. Об Оггиля делах он нисколько не знал, Потому брату прямо, открыто сказал: "Силы Харайна не бесконечны! И других продавать, чтоб покой сохранить, И одним всего днём в век недобрый наш жить Я считаю бесчестным. Так скажи же - как быть, как мельнитов побить, Как соседей из рабства нам освободить, Чтобы выстоять вместе?" И ответил Оггиль: "Слушай, братец меньшой, и внимай. Я скажу, для чего мир: для того, чтобы выжил мой край, Процветал, хорошел чтоб, на зависть другим А соседи пусть сами Гибнут под пятою врага, Если даже своя жизнь им недорога, Враг сильней многократно - зачем же нам с ним Погибать в сраженье неравном? Лучше мир заключим - и спасёмся хотя б И одни - вот в чём мудрость. А кто умом слаб - Тот погибнет, пусть и геройски. Мудрый - тот, кто умеет с собой совладать, От гибели себя спасти, попусту не страдать - Жить себе и спокойно, и долго! Вот что я тебе нынче, братец, скажу: За каких-то безродных голову не сложу - Лучше пусть воюют другие. Песни барды всегда поют про глупцов, С совестью не могущих договориться гордецов: Мы же с тобой не глупцы какие!" Но Харгон был из тех, совесть чья не молчала, Он собрал храбрецов под своим началом, И сказал дружине своей: "Братья, это наша земля и наша страна, Даже если Харайна дружина сильна, Лучше смерть, чем рабство на ней!" И дружину, тысячу лучших бойцов, Вёл отважно он против полчищ врагов, И вступил с ними в бой. И его храбрецы смяли вражеский строй, Как поток с гор сметает преграды весной, Как лавина, ударил он с гор! То не гром прогремел, и не горный обвал, И не страшный декабрьский снежный шквал: Это две стальные лавины Друг на друга обрушили страшный удар, Грянул бой, какого никто не видал, О котором слагали былины! И тупились мечи, рвались звенья кольчуг, а земля, Где лилась кровь, и стрелы, как капли дождя Падали, стала вязкой от крови. В этой битве убитых героев не счесть... Сколько ж боли пришлось храбрецам перенесть, Сколько боли! И рвались к небесам весь тот солнечный день Будто вдруг опустилась конца мира тень, Из грудей убиваемых стоны... Но сильней число доблести - а ведь врагов Было втрое побольше, чем у Харгона бойцов, Обложили Харгона войско. Бились день борэйны, бились ночь и ещё день, И ещё ночь, когда на мир пала тень, На холме безымянном вставши, - И ослабли их силы, ибо нечего было пить, Некому хоронить и некому заменить Стало геройски павших. На третье же утро пал Харгона стяг, И рядами, как бились, храбрецы там лежат, Вся доблестная дружина - Но Харайн и сам был победе не рад, Ведь половина его солдат Головы положили. Так Харгон погиб - а Оггиль, его брат, говорят, Жил и долго, и сытно, и весело - так Отплатили за трусость южане. И услышав, что Харгон в битве убит, Он сказал: "Если хочешь быть бит, Беда быстро настанет!" Мудро? Верно! А только скажите мне: Разве вспомнят сейчас брата Харгона-воителя, Оггиля-мудреца?! Если и вспомнят его - то не добрым словом, Разве что в споре - и то бранью злобной: Мудрость к чему подлеца? И ещё: кто не сражался с врагом Своей родины, с деспотом, с негодяем, с подлецом - Песней иль мечом, - Тот и жизнь свою, не нужную никому Зря прожил, и всегда быть ему Ни при чём! А о Харгоне помнят все - потеряв жизнь телесную, Получил он жизнь вечную, песенную, Его будут помнить всегда. И народ не забудет того, кто пал в сраженье, Кто во имя земли своей отдал жизнь без сожаленья, Не забудет их никогда. Так и о Харгоне - сколько лет прошло, Сколько битв отшумело, воды рек утекло, Но живёт, не смолкает в борэйнских долинах Песня боли и гордости, песня жизни его, Жизни яркой, хотя и недлинной!Признаться честно, Эвинна слушала саму себя с изумлением. Да, это другая страна, чуть ли не другой мир - вроде того, откуда явился Моррест. Всё, привычное с детства, тут представало в другом свете. В Сколене и Алкии Харваниды - посредники между Богами и людьми, выше любой касты, даже жреческой, а Император Сколена - по сути полубог, высший из людей на земле. Для северян Харваниды - если и не исчадья ада, уж точно давние и смертельные враги.
И пусть Борэйном, как и Сколеном, уже не первое столетие управляет правитель-Харванид! Пусть даже Ольвар Харванид некогда привёл дружину на помощь крамцам, сражавшимся против имперских легионов в Северных походах. Здесь они по-прежнему захватчики и убийцы, уничтожившие древние вольности и самим своим существованием попирающие вековые обычаи. У них - другие Боги, другой закон, другие понятия о чести и предназначении человека. С их точки зрения, Арангур Третий и его легионы едва ли сильно отличаются от алков. Те пытались подмять под себя Север, обложить данью, огнём и мечом насадить свою веру и свои законы - и эти туда же. Для местных Империя, её интересы и могущество - пустой звук.
Или смертельная угроза.
Эвинна едва удержалась, чтобы не ахнуть - и тем сбить Артси с верного настроя. Стоит утратить вдохновение, и уже не добиться той выверенной точности движений, когда каждая часть тела сама занимает выверенное до мелочей место в пространстве и времени. И тогда, может, и не вылетят все навыки и знания из головы - тело слишком хорошо помнит всё, что надо. Но всё будет получаться несвоевременно, неуклюже, чуть-чуть неверно, и оттого безнадёжно разрушится магия танца...
Когда-то давно, беззащитной девчонкой попав в неволю, сполна хлебнув унижений, Эвинна призывала на головы проклятых северян всевозможные кары Богов. Теперь она взглянула на мир их глазами. Ведь любая война - это не схватка Правды с Неправдой, и добра со злом. Это столкновение двух несовместимых, хоть часто и похожих Правд, и какая из них выше - знают только Боги. Да и то, наверное, не всегда. Остаётся решить противоречие силой меча.
Для тех, кто долго и страшно воевал в родных горах и долинах против сколенских легионов, Империя - вовсе не огромный, просторный мир, где есть место всем. Для них Сколен был, и ещё долго останется жутким монстром, топящим в крови любое сопротивление. Чудищем, топчущим чужие святыни и беспощадно навязывающим свои. Он выбрасывал на их землю щупальца легионов, и уходили в рабство женщины и дети, горели храмы и города... Ещё немного, и место Сколенской Империи в сознании "людей в шкурах" (каким смешным кажется это прозвание в сердце Севера!) прочно займёт королевство Амори. И если подсказать им простую мысль, что враг врага - их друг... А впрочем, самые умные поймут без подсказки.
Хочешь, чтобы тебя услышал Север - научись говорить на его языке.
Музыка оборвалась на высокой, торжественной ноте. Эвинна взмокла и задыхалась - оказывается, выступать, когда на тебя направлены сотни взглядов, не легче, чем драться за жизнь. Грациозно, как выучилась некогда Артси, поклонилась зрителям, отдельно - королю и королеве. Только после этого она собралась уйти за устроенную специально для актёров ширму, но её остановил голос королевы:
– Подойди ко мне, дитя.
Так, ну, и куда же девалась твоя смелость, Императрица Сколенская? Будто и не было за спиной недолгой, но чрезвычайно богатой на беды и победы жизни, битв и пыток в застенках... Подходя к королеве Флавейн, Эвинна чувствовала лёгкую оторопь - так Флавейн Ингильгерда не походила на привычных по прежней жизни монархов. Их Эвинне встретилось трое - Валигар, Амори и Кард. Первый был, может, и неплох, как человек, но как Император... Пусть сам он и близко не творил такого, как остальные двое - но, если вдуматься, виновен не меньше. Именно при нём начался полный и окончательный распад Империи. Да и Карда, как ни крути, воспитал он.
С алком (да, алком по духу, хоть и не по крови) всё понятно. Это враг - смертельно опасный, могущественный, непримиримый. Увы, его мужество, ум, неукротимая воля, талант полководца и администратора - похвальные качества, достойные храброго воина и настоящего Императора - лишь делают его ещё опаснее. Они стоили, и ещё будут стоить Сколену немалой крови. Его можно ненавидеть, и, на взгляд Эвинны, нужно - но нельзя и не уважать.
Не то что бывшего мужа, бывшего же Императора Карда. Когда она вернётся в Сколен, надо заняться и новоявленным королём. Не дело, что эта мразь поганит трон святого Эгинара.
Королева Борэйнская не походила ни на кого из троих. Миловидное округлое лицо - королева, по сколенским меркам, полновата, но ровно настолько, чтобы это не портило её облик. Аппетитные ямочки на щеках выдают хохотушку, но умные, внимательные глаза, кажется, видят Эвинну насквозь. Именно в ней оказалось больше всего от того сказочного Императора, созданного воображением Эвинны в детстве.
Не дойдя положенных пяти шагов, Эвинна-Артси склонилась в глубоком поклоне. Перед Императором Сколена следовало бы пасть ниц - но королева всё-таки не Император. Да и не принято ещё в этих краях подобное раболепие.
– По повелению вашего величества, я явилась, - в поклоне произнесла Эвинна.
– Ты прекрасно танцуешь. Иди за мной, и я тебя награжу.
"На юге правитель, тем более его жена, до какой-то плясуньи бы не снизошли, - подумала Эвинна.
– А тут - сколько хочешь, и даже король, хоть и поморщился, но против матери ни слова не вякнет..." Почему-то Эвинна сразу невзлюбила молоденького франтоватого хлыща, в котором по массивным, украшенным бриллиантами браслетам, не золотой даже - никарровой цепи на груди и пышной, отороченной горностаевым мехом мантии, можно узнать короля Харайна. Харайн, если на сколенский лад, то Харин... Так звали отца Харвана Основателя, и его же младшего сына, в своё время изгнанного из Сколена за попытку заговора против отца. Эльфер рассказывал, его сторонники, спасаясь от возмездия, бежали в ещё не завоёванную Алкскую землю, на награбленные в Сколене сокровища наняли корабли и всякий сброд - и с этой "дружиной" отплыли на Север. Ну, а о том, что было дальше, повествует песня о Харгоне. "То есть, по сути, Борэйн и тогда завоёвывали алки!" - сделала вывод Эвинна. Он пригодится в разговоре с королевой...