Чтение онлайн

Шура ухмыльнулся – сладко и жестоко. Все заулыбались.

А Марат почувствовал себя легко: на все теперь было наплевать. Самое страшное на этот раз было уже позади.

Погода испортилась ещё с ночи. Близился полдень – а дождь не прекращался – лил себе и лил, будто в свинцовых тучах, нависших над изуродованной поляной, с грохотом опрокидывались одна за другой бездонные бочки с прозрачной влагой.

Играли трое на трое: Шура, Чмяга и Урий против Марата, Ант'aнаса и Вадима Борисовича. Грязь, мокреть, но настроение у Марата было превосходное: сегодня всё получалось. Разок-другой завалил Урия. Но вот опять атака. Шура пасует Урию, тот вновь несётся напролом. Марат изготовился, но ловкий земляк сделал обманное движение, и вот он уже за спиной. Наперерез ему – Ант'aнас. И как-то само собой вырвалось из горла:

– Догони!.. Убей его!..

Антанас догнал. Оба упали в лужу – «дыня» выскользнула из цепких пальцев Урия, осталась бесхозной. Набежавший Марат подхватил мяч и, прижав драгоценную ношу к груди, ринулся в противоположную сторону – к зачётной зоне «соперников».

– Пройди сам!.. – приказал Вадим Борисович.

Впереди ненавистный Чмяга. Марат наклонил корпус влево, потом распрямился, бросился вправо. «Сам с собой в “крест” сыграл…», – промелькнуло в голове. Чмяга остался позади. Под ноги бросился Шура, однако на этот раз не успел, и Марат, падая, вытянул руки с мячом и уложил его за «линию».

– Отлично, занос!

Встал, стряхнул грязь с заляпанных шорт и, как ни в чём не бывало, возвратился на середину поля. Шура вдруг возник рядом, ободряюще хлопнул по плечу – будто клеймо пятернёй выжег:

– Ловко ты меня наколол!

Но игра продолжается. Вот схватка: Урий и Чмяга на Марата с Антанасом. Вадим Борисович взбросил мяч. Марат без промедления вскинул колено и пропихнул «дыню» за спину, тренеру. Тот, отшвырнув Шуру, сделал занос.

– Ты что, охренел, Абдула!

Тяжело дыша, Марат обернулся. Чмяга оттирал ладонью кровь на губе. «Видать, расквасил ему коленом, когда мяч забирал, – догадался Марат и тут же решил, – а, туфта. Не будет подставляться!»

– Закончили… – Устало выдавил Вадим Борисович. – Сейчас помыться, переодеться, а после обеда пойдём встречать Рогволда Станиславовича с ребятами. Надеюсь, будет их с чем поздравить…

«Как они там, – беспокойство и обида тревожили Марата, – не продули “Авиатору”? Жаль, что не видел меня сегодня на поле Рогволд. А, может быть, там, под таким дождём и выпустил бы меня во втором тайме. В Киеве-то, небось, погода не лучше…»

И вслед за остальными заспешил под спасительные сосны и ели.

Когда помылись и постирались, пошли на станцию. Дождь опять зачастил. Придерживая капюшон ветровки, чтобы не слетел, понурившись, Марат брёл по тропинке, не без труда отыскивая на сырой земле твёрдые места. Раздражение прорывалось наружу – он часто сплёвывал, настороженно поглядывал на товарищей, идущих впереди и переругивавшихся из-за пустого. Сам-то втайне мечтал с утра: вот кончится тренировка, отмучается он и пойдёт на станцию один, по лесу побродит. Да не получилось: едва выскользнул из корпуса, нагнали Урий и Ант'aнас, да ещё Чмяга увязался. А Шуру Вадим Борисович не отпустил – заставил драить шваброй палаты.

В лесу было хорошо – только дождь шелестит, да трава густая вперемежку с папоротником клонится под ноги, переливается, отяжелевшая от воды. «Теперь палаты будут забиты до самого конца смены, а отделяться от коллектива – никак нельзя: волей не волей придётся отвечать на шутки – шутками, смеяться со всеми впопад и невпопад, швырять в кого-то подушкой, чтоб неповадно было кидать её в тебя в другой раз, и терпеть несносный галдёж…»

Они уже шагали по деревне. От сараев и построек несло навозом. Вокруг мрачных неуютных изб, вросших в землю по самые окна или возвышавшихся на высоких кирпичных цоколях, рылись в грязи куры, дежурили, грозно потряхивая гребешками, свирепые петухи. За отсырелыми изгородями, из замшелых будок полаивали косматые псы. Фыркнул в спину бычок, щипавший травку.

Показалась станция – главные пути и запасная колея. А меж двух полотен разложены плиты, заменявшие платформу. Невдалеке – кирпичная коробка, станционное управление, и сарай-трёхстенка, внутри – засиженные лавки, нечто вроде «зала ожидания», где несколько бабок с котомками через плечо прятались от дождя.

Вот загудели рельсы, показался из-за поворота грохочущий дизель: тормозя, заскрипел, заскрежетал, высекая колёсами искры.

С десяток вагонов тянулись за локомотивом. Бабки повыскакивали на платформу. Дизель остановился. Из тамбуров головного вагона высыпали свои, знакомые. Поспешил к ним. Рогволд Станиславович, заметив Марата, приветливо махнул рукой, отозвался:

– Смотрите-ка, второй состав встречает!

– А, да ну их к хренам!.. – огрызнувшись, Пружина спрыгнул на землю, взвалил рюкзак на плечи, поправил лямки; презрительно скосился на опешившего Марата. – Что, Абдула, наели тут рожи от безделья?

– Пружина, кубок у тебя? – Крикнул кто-то из своих.

– Да, – устало отмахнулся тот, – не приставай.

А из рюкзака его и впрямь выпирало нечто выпуклое, блестящее, похожее на вазу.

Про Марата забыли. Он уже не улыбался: было обидно до слёз. Но пересилил себя и вглядывался в отупелые от усталости лица. «Да, досталось вам. Рогволд требовал только победы… Молодцы, сломали киевлян!..»

Волна холодной мороси плеснула в лицо. Впереди ещё целый день. И вечером тренировка – тяжёлая, мучительная. Задрал подбородок. Окинул взглядом тучи, висевшие над головой, серо-фиолетовые, безнадёжные.

Дизель тронулся. Поодаль от всеобщего говора и смеха Марат почувствовал себя одиноко и заброшенно. Никому он в этой ДЮСШ не нужен, не родился он спортсменом – так просто держат, для количества, для отчётности… Но стиснул зубы, вернулся к ребятам, зашагал рядом. Вот кто-то улыбнулся ему – Марат радостно кивнул, поздоровался…

Нет, назад в лагерь он будет возвращаться вместе со всеми!

В оружейной комнате душно, пахнет гретой смазкой. Утренние лучи, посечённые оконной решёткой, забрызгали светом стояки с автоматами. Наклонившись, Раскосов внимательно смотрит: один акээм [15] , другой, третий… Близнецы да и только – поди разберись, какой автомат вычищен хуже, какой лучше! Портупея режет спину и плечи, в лопатку впился ремешок, и лениво скатывается к пояснице капелька пота.

А рядом – капитан Шалый. Противный тип.

«С моржовым рылом твоим огурцы солёные на рынке продавать, а не учебным взводом командовать», – злится Раскосов. Но внешне спокоен: натренировался за годы службы, ничем себя не выдаст, ни единая жилка на лице не дрогнет. «С Шалым надо быть начеку: тридцать три года служит и десять в этой учебке. Уж небось позабыл, когда в последний раз боевой “МиГ” к полету снаряжал. Зато Командир его уважает… А, наконец-то! Не зря я глаза портил».

И Раскосов начинает: