Чтение онлайн

– Глядите, капитан Шалый!.. Вот так ваши подчинённые хранят личное оружие. В пыли и в грязи!

Выхватив из автоматного частокола нужный акээм, Раскосов снимает затворную раму, потом протягивает автомат Шалому и показывает.

«Пусть думает, что дурью маюсь. Всё равно я стану майором! А что они там про меня болтают в роте, наплевать. Были бы погоны на плечах, да чтоб уши не мёрзли… Ну, не век же мне в заместителях куковать!»

Помрачнев, Шалый обхватил ладонями ствол и цевьё, исследуя внутренности автомата.

– Морока с этими курсантами, – сердито бурчит ротный ветеран, – учишь их учишь, а всё не впрок…

Раскосов замер: «Ну, ворчи, дед! Скажешь лишнее слово, и от выговора тебе не отбояриться. Вижу, хочется запустить затвором в поганую раскосовскую харю. Да вот приходится оправдываться. Погоди кипятиться, уйми самолюбие: ждёшь ведь не дождёшься дембеля, мечтаешь об утренней рыбалке. Не ровен час, доложат Командиру о не чищеном затворе – и не видать тебе через полгода ни пенсии, ни свободы».

В кольцах пружины АКМа застряли ниточки: кто-то перестарался с ветошью. Раскосов эту грязь предвидел: с прошлого караула третий взвод вернулся к самому отбою. Оружие почистили, но впопыхах. А потом всю неделю Шалого и его ребят бросали на станцию: разгружать вагоны с зерном. Ротный, Иващенко, обиделся на третий взвод из-за воблы, что завалялась в одной из тумбочек, и таким вот образом приучал нерадивых солдат к порядку.

– М-да… – мычит Шалый.

Вот он берёт у Раскосова затворную раму. Примкнув её обратно, кладёт автомат на железный ящик, в котором хранится боекомплект роты. Поколебавшись, Шалый, вытаскивает из стойки ещё один АКМ.

«А вот это уже срыв! Сдают нервишки у старика. Понимает ведь, что я настроен на выговор, но согласиться не хочет. Самолюбив. А стерпел, сказал бы “так точно”, и я б тебя отпустил, не мучил. Свалил бы сразу к прапорам на гээсэм [16] , а там пропустил бы стопарь-другой – и порядок. Ты ж знаешь, что тебе майорское звание уже ни при каком раскладе не светит! А сам злишься, проверяешь начальника. Эх, ты, емеля. Мне теперь надо “реагировать”».

Раскосов глядит подчёркнуто строго, чтоб себя не уронить. Хоть и моложе Шалого на восемнадцать лет, но как-никак, заместитель командира роты. «Конечно, Шалому ничего не стоит свалить недосмотр на сержанта, – думает он, – но это будет детский лепет: в подразделении за всё отвечает начальник. А вот если попадётся грязь и в этом акээме, тогда старику не сдобровать. И разгон ему в присутствии Иващенко устрою – чтоб командир роты видал, что у него в подразделении творится».

Второй автомат Шалый осматривает придирчиво: усаживается на ящик, делает полную разборку.

Раскосов, видя что и этот акээм почищен небрежно, что есть силы сдавливает губы, с которых вот-вот сорвётся замечание. «Рано, – выжидает он, – пускай сам признается. Ну, подыграй мне, чтоб я поскорее объявил выговор и отвязался!..»

– А-а, ротозеи…

В ладони у Шалого – закопчённый затвор; в нарезах, опоясавших цилиндрический наконечник, застыли загустевшие капельки смазки.

– По-зво-льте… Это делается так.

Раскосов почти силой отбирает у пожилого офицера несчастный затвор – Шалый отпрянул – и, нагнувшись, частыми, жгучими движениями проводит им вдоль подошвы сапога: очищает пазы головки от пороховой накипи. Надраив таким образом затвор до блеска, Раскосов швыряет его обратно на ящик. Теперь можно и побеситься! Раскосов уверен: Шалый смолчит – охота ему на старости лет получить выговор за служебное несоответствие с занесением в личное дело!

«Это тебе не в полку, – злорадствует Раскосов, – это там ты мог послать кого угодно и куда угодно, потому что на груди значок “мастер” и в технике ас! Это учебка, здесь работа бумажная, а твои отчёты и рапорты на тебя подшиваются в одну папку – личное дело!»

– Капитан Шалый, – громко объявляет Раскосов, так, чтобы слышали ребята из наряда по роте, – напомните военнослужащим вашего взвода порядок содержания личного оружия! Иначе этим вынужден буду заниматься я сам!..

– Есть.

Шалый безразличен.

«Смотрит, точно на стенку. Замочить меня хочешь?.. Нельзя. Я не из училища после выпуска. Я – заместитель командира роты». Но как не успокаивает себя Раскосов, чутьё подсказывает ему, что на сегодня достаточно: Шалому до пенсии три месяца осталось, и плевать ему, кто там над ним сверху – Раскосов, Иващенко или комбат Стахов – лишь бы жить давали. По вашээм [17] до сих пор гуляет знаменитая прибаутка старого капитана: «Быть бы мне генералом, если б не мой строевой шаг». Что верно, то верно, природа может наградить, а может и обделить. Силы у Шалого – хоть отбавляй: даже сейчас, в пятьдесят два вытворяет на турнике такое, что Раскосову и в двадцать давалось с трудом: склёпку десять секунд держит. Но вот марширует Шалый на редкость безобразно: шагает вперевалку и плечи дрожат, мечутся вокруг невидимой оси, будто где-то там внутри у него стрелка манометра дрожит.

– Капитан Шалый, я объявляю вам выговор! …

– Есть выговор! – Шалый наградил Раскосова понимающим взглядом.

«Ничего от тебя не скроешь, – досадует Раскосов, – но мне вот тоже деваться некуда… Однако пора кончать этот спектакль».

– Дежурный!.. – не оборачиваясь, зовет Раскосов.

В оружейную комнату вбегает ефрейтор в линялом хэбэ [18] , – красная повязка сползает с рукава, ремень свисает на животе; штык-нож съехал до самой пряжки и болтается между ног. «Выпорол бы тебя за неуставной вид, за бардак в роте и за то, что в наряд заступил в подменке, москвич гребанный, – мысль у Раскосова вьётся быстро, – да не до того сейчас». Лицо у дежурного радостно-виноватое, он озабоченно прикладывает кончики пальцев к виску и начинает нескладно докладывать, но тут из коридора доносится крик дневального:

– Рот, смиррн!..

«Иващенко нелёгкая принесла… Тоже мне, командир роты, а я за него приказы отдаю. Распустил людей». Раскосов презрительно смотрит на незадачливого ефрейтора. Потом говорит:

– Дежурный, поступаете в распоряжение капитана Шалого.

– Есть, – голос у ефрейтора-москвича срывается от волнения.

– А вы, капитан, займитесь… вашими автоматами.

– Есть… – отзывается Шалый.

Отстранив железную решётчатую дверь, Раскосов возвращается в коридор. Здесь его поджидает Иващенко. Вот он небрежно роняет дневальному у тумбочки:

– Вольно…

– Рот, вольн!.. – орёт над самым ухом дневальный-грузин. «Что тебя, режут что ли? Какой неудачный наряд! Завтра снова зашлю всех четверых. Эх, жалко старшина в отпуску и ещё целый месяц вот так колупаться, нервы себе мотать!»

Раскосов спокоен, не спешит докладывать: не уважает Иващенко, хоть тот и начальник. Насмотрелся тут в роте за три недели работы всякого – противно разговаривать. Да и бестолку.

А явился Иващенко не один. За его спиной прячется Мартынюк, заместитель командира роты по политической части: проще замполит.

– Товарищ майор, разрешите мне… в канцелярию? – Мартынюк улыбается, улыбка застывает на его губах, мертвеет, а глаза у парня, жалкие, затравленные. Раскосову противно: «Чего ради лез в замполиты? В актёрское, небось, мечтал поступить мальчик, а там тоже учиться надо, да и конкурс большой. Вот тебя папа с мамой в элвэвэпэу [19] и пристроили. А оттуда – сразу в “учебку”, образцовую, где за порядком следят и солдаты не насилуют офицеров, поближе ко Львову.

Чтоб в войсках сыночек не мучился. Да и генерал Мизак, начальник политотдела округа, поспособствовал. Вот и спихнули к нам с Иващенкой разгильдяя-лейтенантика. В отличную роту!»