Чтение онлайн

Итак, мы в одном из классов вуппертальской школы. На его сцене. Декорации на месте: учительская кафедра, черная школьная доска, парты; над доской – картина, на которой изображен прусский орел, когтями вцепившийся в символическую Европу. На противоположной стене – распятие. С потолка спускается газовая лампа. Когда ее зажигают, она шумит, как кипящий чайник. На одной из стен – карта Рейнской долины, на другой – картина «Осада Трои». Возле двери – манекен, облаченный в рыцарские доспехи, исцарапанные любознательными мальчишками. Рядом с рыцарем провинившийся ученик, поставленный в наказание на колени. Только что смолк звонок. Господин учитель с достоинством покидает класс.

Всего несколько мгновений назад он торжественно изрек: «Ученики, я хочу воспитать вас идеальными сынами нашей нации!» А еще через мгновение после его ухода ученики, многозначительно переглянувшись, сбрасывают маску показного уважения к преподавателю. Начинается перемена, точнее, спектакль. Каждый ученик чувствует себя совершенно свободным. Класс превращается в гудящий улей, в буйную республику крикунов и рвущихся наружу страстей. Расстегиваются пуговицы на куртках, чтобы легче дышалось. Средние парты сдвигаются в стороны, чтобы расчистить место для словесных поединков. Самые благопристойные ученики, то есть кто «себе на уме», выскальзывают в коридор, чтобы не мешать самым запальчивым. А эти, разделившись на группы и фронты, становятся по обе стороны «площадки», готовые схватить друг друга за горло. Каждая группа – политическая партия со своей программой, своим вожаком и своими ораторами. Каждый фронт – общество со своими особыми интересами и самолюбием. Искра вспыхивает сразу же после начала перемены. Будто невзначай со стороны одной из групп доносится: «Вчера полицаи господина Франца снова навестили Фрейлиграта». И тоже, словно бы случайно, кто-то из противостоящей группы восклицает: «Не везет этому бедняге поэту, опять ему пришлось возиться с неграмотными мужиками в полицейских мундирах!» В первой группе кто-то иронизирует: «Неужели Фрейлиграт пишет для публики, читающей „Газету для элегантного мира“?» Вторая не дает спуску: «Разве публика, покупающая эту газету, умеет читать?» Реплика за репликой, и начинается схватка. Возбуждение нарастает с каждым словом, с каждой высказанной вслух мыслью.

– Инспектор Франц имел полное право послать полицейских. Фрейлиграт вовсе не политический…

– Франц арестовал бы и Шиллера, если бы тот был жив…

– Ваш поэт поддерживает связи с Гуцковом и Мундтом [23] , с Гейне.

– Это делает ему честь. «Молодая Германия» – носитель духа обновления.

– Такому духу не место в Вуппертале. Это дух Парижа.

– И Рейна.

– Рейн верен Зигфриду.

– Рейн дал Томаса Мюнцера!

– Рейн…

– Хватит вашего Рейна! Вся Германия признаёт Фрейлиграта.

– О, боги!..

– О, философы!

Спор достигает той точки накала, когда никто никого не слушает, когда говорят все, жестикулируя, крича. Факты, доводы, рассуждения уступают место энтузиазму, увлеченности.

На шум перепалки сходятся самые благопристойные, переступают порог и, ехидно поглядывая на спорщиков, выстраиваются возле двери. Эта группа любопытствующих – самая спокойная здесь. Когда же спор переходит границы дозволенного, благопристойные врываются на середину площадки и оттесняют противников в разные стороны.

– Шапки долой, господа! Ваша истина слишком уж ваша, чтобы считаться точной…

Голоса хитрецов звучат властно, и обе партии утихомириваются.

Обычно вмешательство благопристойных охлаждает страсти. Успокаивает нервы. Будто случайно кто-то бросает реплику:

– Все сложное так просто. Взгляните, какое чудесное солнце светит нам…

И опять словно бы невзначай кто-то запевает:

Постепенно группы расходятся. На «площади скандалов» восстанавливаются ряды парт. Застегиваются куртки. Приводятся в порядок прически. Возгласы и насмешки уступают место шуткам и смеху. Вскоре раздается звонок, и дежурный громко кричит с порога:

– По местам! Идет месье Шифлин…

Преподаватель французского языка.

Не всегда, правда, вмешательство хитрецов приводит к умиротворению. Порой оно бывает таким грубым и циничным, что самые горячие головы инстинктивно объединяются. И тогда развертываются такие бурные схватки, какие только возможны в классе. Это уже не полемика. Это столкновения темпераментов. Верные себе, благовоспитанные атакуют стремительно и злобно. Самые симпатичные бросаются в бой открыто, честно, вдохновенно. Первые бьют недозволенными ударами, не брезгуют подножкой, кусаются, не спорят, а шипят. Вторые говорят запальчиво, но искренне, ищут истину. Это уже битва не на жизнь, а на смерть. Компромиссу между цинизмом и энтузиазмом не бывать. «Площадь скандалов» превращается в место, где сталкиваются две крайности, два нравственных взгляда на жизнь и все окружающее. Две философии. В таких случаях на площади только две баррикады, и ничего кроме. Встав друг против друга, они похожи на стаи волков, готовых на все.

Стычка начинается с грубого оскорбления, брошенного хитрецами. «Эй, вы там, – кричат они, – сколько еще будете каркать тут, как вороны на кладбище?..» Или: «Эй, вы там, долго еще будете перестирывать белье своих любимцев?..» Оскорбление столь неожиданно и нагло, что «самые горячие головы» из обеих спорящих сторон инстинктивно объединяются против обидчиков, готовые плечом к плечу биться против вуппертальского цинизма. Мгновенно конфликт между идеями сходит со сцены, уступив место схватке двух противоречивых этических течений. И снова сыплются реплики, перерастающие в бурный разговор, не подчиняющийся правилам и не знающий тормозов. Один из тех, что слышится сейчас:

– Эй, вы там, доколе…

– На каком основании оскорбляете? Это наш спор и наше право волноваться…

– Спор, говорите? Какой же это спор! У вас удивительная способность превращать мух в ослов, а ослов – в слонов…

– Как это остроумно! Покажите свои способности!

– Достаточно того, что мы терпим вашу болтовню.

– Пересаливаете.

– А вы не пересаливаете со своими поэтами и полицейскими?

– Оставьте нас в покое. Займитесь своими делами.

– Куда веселее заниматься вами.

– В таком случае пожалуйте в нашу компанию.

– Мы не дураки и не любим схваток.

– А что же вы любите?

– Посмеяться.

– Смех не всегда бывает почтенным занятием.

– В Вуппертале каждое занятие почтенно.

– За исключением одного.

– Например?

– За исключением того, которое именуется «смех – это здоровье».

– Вы что же, отрицаете латинскую мудрость?

– Нет, мы отрицаем ваше желание присвоить себе мудрость.

– Омерзительные болтуны…

– А вы – паяцы…

Последние реплики произносятся таким тоном, что примирение становится уже невозможным. Все мосты сожжены, и обе «армии» решительно наступают друг на друга, готовые сцепиться. Спор перерос в скандал, состязание в сарказмах – в оскорбления. Уже чья-то пятерня ухватила чей-то ворот. В воздухе сталкиваются неприличные слова, издевки, нападки. Они взрываются, как гранаты, заглушая школьный звонок. Охрипший дежурный кричит:

– По местам! По местам! Идет месье Шифлин.

Когда преподаватель переступает порог, над его головой проносится последний залп брани. Это уже слишком. Месье Шифлин поворачивается к раскрасневшемуся классу, удивленно всматривается и ледяным тоном произносит:

– Браво!

Класс-сцена остается свидетелем интересных событий и во время уроков. Правда, в такие часы он спокоен – все учтиво смотрят на кафедру. Но это вовсе не означает, что буря стихла и демоны куда-то скрылись. Буря продолжает бушевать в нижних слоях, под партами чувствуются пинки или там начинают гулять записки. Пока ученики с интересом слушают о судьбе святого Франциска или о письмах Плиния-младшего, записка перелетает из рук в руки, передавая пароль или заряд смеха. Рука жадно хватает ее, торопливо разворачивает. Записка прочитывается и посылается дальше, будто от этого зависит судьба всего класса. Иная записка содержит несколько таких слов, от которых щеки раздуваются от сдерживаемого хохота, на другой – рисунок, притягивающий взор, будто магнит. Записки разные. В одной сказано: «Вчера Людвиг и Вильгельм вдвоем целовали фрейлейн Валькенбург: один – во сне, другой – в мечтах». «Господин напротив (имеется в виду учитель) похож на господина сзади» (рисунок прославленного рейнского рыцаря с козлиной бородкой и лицом пустынника). Но записки с рисунками традиционны – Ева с гусарскими усами и в шлеме римского полководца. Пока учитель рассказывает, листки тайно путешествуют по классу, вызывая еле сдерживаемый смех, о чем можно догадаться по глазам и раскрасневшимся щекам. Это тот самый глупый смех от скуки и невоспитанности, который часто приводит к истерии, странно щекочет нервы и из-за которого с трудом дотягиваешь до перемены.