Чтение онлайн

Саги «о древних временах» полны историями об ограблении курганов. Когда какой-либо человек решался проникнуть в курган, его интересовало там главным образом оружие, другие ценные предметы, похороненные вместе с их владельцем. На одной из свадеб (речь идет примерно о 1119 г.) некий бонд рассказывал историю об известном берсерке, который именно с такой целью забрался в курган.

Мифологическое повествование о знатной деве-воительнице, ставшей викингом, по имени Хервёр, в основном посвящено истории о том, как она добывала знаменитый меч Тюрфинг из кургана известного хёвдинга Ангантюра, незаконной дочерью которого она была. Эта легенда, наполненная к тому же прекрасными стихотворными диалогами, пользовалась огромной популярностью на Севере и легла в основу немалого числа литературных произведений [838] . Как свидетельствует «Сага о Хервёр», после беседы со своим дядей и воспитателем ярлом Бьярмаром Хервёр решилась отправиться к кургану отца, на остров Самсё. Ее решение не было неожиданностью для окружающих. Эта красивая девушка с детства могла помериться силой с мужчинами, а упражнения с мечом и щитом предпочитала девичьим играм и рукоделию. Но она чаще приносила людям зло, чем добро, так как с оружием в руках грабила их и присваивала их наследственные владения. Ходили даже слухи о том, что ее отцом был не знатный Ангантюр, а злой раб, свинопас.

Своему воспитателю Xepвёp объявила: «Поеду посмотреть на родичей моих. Хочу взять их богатство – или погибнуть». Надела мужскую одежду, взяла оружие и отправилась на место сбора викингов, назвавшись там именем Хьёрвард. Вскоре она стала предводителем этого отряда и предложила всем плыть на Самсё, поскольку там много кладов в курганах. И хотя некоторые из тех, с кем она вместе сражалась, боялись троллей, которые обычно охраняют подобные места, все же они прибыли на остров. Спутники Хервёр, оглядевшись, испугались и стали уговаривать ее повернуть назад: «Знаешь ли, парень, куда идешь? Лучше уплыть». Таким образом, пути их разошлись. Члены отряда пошли к селению, а Хервёр дождалась вечера, когда, по поверьям, над курганами, где были клады, зажигались огоньки. Она смело прошла сквозь огни и подошла к кургану отца. Вызвав его из могилы посредством заклинаний и рун, она потребовала, чтобы отец отдал ей, своей единственной наследнице, сокровища, а также меч, шлем, щит, кольчугу, – короче, все, что положено иметь викингу. В ходе последующего довольно длинного стихотворного диалога отец мягко предупредил Xepвёp, что меч Тюрфинг проклят, поэтому он принесет гибель ее роду, что нет на свете девушки, способной удержать его в руках, и вообще просил ее поскорее «бежать на корабль». Девушка почувствовала, что оказалась «между двумя мирами», однако все же выторговала у отца оружие и сокровища. К этому времени ее товарищи уплыли, она осталась на острове одна, но дождалась проезжих мореплавателей и вернулась домой, прославившись и став еще красивее. Хервёр удачно вышла замуж. Но один из ее сыновей, ее любимец, злобный как тролль, убил своего брата, взял у матери меч деда и уехал в некие мифические земли. Так сбылось предсказание Ангантюра, что меч принесет гибель ее роду [839] .

То, что сын колдуньи наследовал ее свойства, по меньшей мере злобный нрав, следует и из других саг [840] .

Увлекательная, почти «готическая» легенда о Хервёр, как и все истории об ограблении курганов, несомненно, имела под собой реальные основания: курганы грабили еще в эпоху викингов и, конечно, после нее, в христианские времена, когда табу на языческие захоронения перестало действовать. Увы, таков удел всех богатых захоронений…

Очевидно, что и после крещения у скандинавов продолжали бытовать как древний обряд похорон, так и языческое представление о неразрывной связи живых с мертвыми, а мертвых с земной жизнью. В мифологической «Саге о Хервёр» имеется такое примечательное высказывание: «Люди с древности верили, что человек может [уже] родиться с оружием, или с конем, или со скотиной» и т. д. [841]

Как уже говорилось, по твердому убеждению скандинавов воины, погибшие в битве, получали вечное убежище в Асгарде, в палатах Одина Вальхалле, где они победоносно сражались и пировали. Но это надо было заслужить отвагой и красивой гибелью в бою. «Позорная смерть» труса или гибель, настигнувшая человека в неприглядных условиях, презиралась. Например, не мог рассчитывать на Вальхаллу тот ярл Хакон, который во время сражения с конунгом Олавом сыном Трюггви был заколот рабом в свином хлеву, где он прятался [842] .

После похорон устраивалась тризна – поминальный пир, по возможности с большим числом приглашенных. Если хоронили хёвдинга и военного вождя, в похоронных обрядах активно участвовала вся дружина, а скальды на тризне провожали его «песней на смерть». О роскошном поминальном пире, который малый конунг Ингъяльд устроил по своему отцу конунгу Энунду, рассказывается в «Саге об Инглингах» [843] . Пушкин, который увлекался свидетельствами летописей и историков по поводу викингов, в частности варягов, пишет в «Песни о вещем Олеге» о тризне, которую устроили на Руси киевскому князю, скандинаву по происхождению, его скандинавские же наследники и дружина, что «пирует у брега». Забавно, что иногда тризну справляли одновременно со свадьбой, так сказать, заодно, о чем уже говорилось. Поминальные пиры занимали важное место в укреплении, сплочении того группового начала, которое было непременным свойством патриархальных эпох.

В память о покойном по возможности воздвигали мемориальную стелу – вертикально стоящий камень с рунической надписью, так называемый рунический камень. Собственно, такие каменные намогильные плиты, узкие и высокие, ставили в Скандинавии еще до новой эры. В эпоху викингов памятники в виде вытянутого вверх камня, обычно неправильной формы, ставили преимущественно погибшим вне дома, чьи тела не могли быть преданы родной земле. Но рунические камни ставили иногда и тем, кто умер на родине. Надписи выбивались между двумя параллельными линиями, ближе к концу эпохи викингов – на своеобразных «лентах» – телах красиво изгибающихся, переплетающихся змей. Писали имена погибших, имена тех родичей, реже соратников или друзей покойного, которые ставили этот памятник, отмечая при этом, кем они ему приходятся, сообщали также, где он погиб, иногда имя художника-камнетеса, который «выбил эти руны». Нередко на камне помещали художественные изображения, которые позволяют судить, в частности, о верованиях покойного или тех, кто ставил ему памятник: священный молот Тора и солярные знаки либо крест или крест, вписанный в солярный знак, и т. д. Вырезали изображения кораблей с мореходами, разные фигуры, в том числе мифологического характера. Писали заклинания против осквернителей камня и просьбы Тору «освятить эти руны». И раскрашивали рисунки яркими природными красителями.

Считается, что лишь 10–15 % рунических камней имели собственно мемориальное значение. Идея рунических камней возникла, скорее всего, в Свеаланде в X в. и получила особенно развитие в Скандинавии конца XI – начала XII в., поскольку в рисунках на таких камнях преобладают христианские символы: изображения креста, церкви, фигуры с крестом. На более ранних – рисунки с мифологическими сюжетами, языческие заклинания против тех, кто разрушит камень, просьбы богам «освятить эти руны». Немало камней поставлено в знак постройки моста, видимо, в исполнение обета. Среди заказчиков рунических камней много женщин. Такой памятник и, особенно, запись о тех, кто его ставил, были в ряде случаев важны и как заявление о наследных правах. Это было существенное обстоятельство, тем более что заказать памятник с рунической надписью могли только состоятельные люди, а им было что наследовать и отстаивать перед родней и соседями. Так что совсем не случайно многие памятники теснились на виду, около мест тинга, моста и т. д. Историки считают также, что памятник служил прославлению рода, семьи. Не исключено, как полагают некоторые исследователи, что сооружение рунических камней с языческими символами уже на излете эпохи викингов, в конце XI – начале XII в., т. е. в обществах, формально принявших христианство, служило своего рода демонстрацией преданности языческой старине, древним традициям, что высоко ценилось народным сознанием. Имеются и другие гипотезы. Но никто из исследователей не сомневается в том, что эти памятники были знаковыми предметами [844] .

Так или иначе, но и тризна, и весь ритуал похорон, и памятный камень, подобно другим обрядам любого назначения, связанным с «пиками жизни», т. е. основными вехами земного пути человека, имели важные социальные функции. Каждой социальной группе следовало хоронить своих покойников согласно ее статусу. И такой похоронный ритуал, во-первых, подчеркивал, демонстрировал и закреплял престиж данной семьи, рода, клана; поэтому родичи стремились обставить похороны как можно богаче и торжественнее. Во-вторых, как уже подчеркивалось, участие в процедуре похорон способствовало консолидации этих естественных общностей. Наконец, было неприлично и даже оскорбительно без уважительной причины не принять участие в похоронах и тризне не только родича, но соседа или влиятельного в местном обществе лица. Нельзя не отметить и тот известный специалистам и древним эпосам факт, что похороны также были зрелищем.

Не только ритуалы, связанные с похоронами, но и некоторые другие обычаи северных германцев также, видимо, уходят корнями в глубокую древность. Интересно рассмотреть те из них, что связаны с прочной верой в судьбу, которая могла быть удачной или неудачной, но всегда неизбежной. «Никто не избежит того, что ему предназначено», – гласит «Сага о Греттире». Удача и неудача сопровождают каждого человека, по-разному соединяясь между собой. Удача крайне важна, она важнее обстоятельств и личных свойств. Не случайно древнеисландская пословица гласит: «Одно дело доблесть, а другое – удача» [845] . Тормод, один из героев «Саги о Названых Братьях», раненный и безоружный, мысленно просит конунга, чтобы его «королевская удача» помогла ему, верному дружиннику короля, выдюжить [846] . В висе № 2 той же саги говорится, что герой рано «обрел удачу», но не удовольствовался этим, а стал «творить [свою] удачу»: ведь было очень важно понять собственную судьбу и помочь ей, встав на предначертанный путь, в данном случае путь воинский, и смело, достойно двигаясь по нему.

Неизбежность судьбы часто подчеркивается в сагах, как и редкая способность некоторых людей знать, угадывать ее. Так, Ньяль («Сага о Ньяле») мог предсказать судьбу другому человеку и тем предостеречь его, дать совет, помогающий преодолеть предстоящие испытания. Он знал и свою ужасную судьбу (его сожгли недруги в собственном доме, см. гл. CXXVII) и не делал ничего, чтобы отвратить ее. Но чаще всего предсказаниями занимались жрецы. Они предсказывали будущее по внутренностям и крови жертвенных животных и птиц, по признакам приема или отвержения жертвы богами, а также по рунам, вырезанным, например, на палочках, даже по расположению этих палочек, брошенных на белый платок. Провидицу, прорицательницу называли «вёльва» (др. – исл. volva), она одна из героинь «Старшей Эдды» («Прорицание Вёльвы»). В песне «Сны Бальдра» вёльва («вала») появляется с магическим посохом и другими предметами, необходимыми для волхвования. Еще один способ угадать судьбу заключался в толковании расстановки шахматных фигур. Неудача могла быть наследственной, и роковую участь рода следовало переломить, что было нелегко. Удачу можно было передать или завещать, унаследовать от ближайшего родича, от всего рода, даже от друга. Один из главных персонажей «Саги о людях из Лососьей Долины» (гл. XXVI) Хёскульд перед кончиной сделал все, чтобы обеспечить своего незаконного сына Олава, которого очень любил. Помимо прочего отец «завещал ему свою удачу и удачу своих родичей, сказав, что делает это, хотя, как ему известно, удача уже поселилась в доме Олава» [847] .

Одним из составных моментов унаследованной от позднего племенного строя сакрализации личности и статуса правителя была убежденность людей в том, что король является носителем божественной силы, что он может влиять даже на природу. То, что короля наделяли такими магическими свойствами, известно уже из «Песни о Риге». В «Саге об Инглингах» (гл. XLIII) говорится: «Свеи верили, что король может обеспечить урожайный и неурожайный год». Если в правление короля были частыми хорошие урожаи, его называли «урожайный король» (гл. XI) [848] . Правитель вообще являлся носителем особой удачи или неудачи: не случайно Тормод просил короля уделить ему немного своего везения. Более того, удача короля, особенно в том, что касалось урожая или мира и что было дороже всего, распространяется на подчиненный ему народ. Причем сакральность была присуща и телу короля. Так, в «Саге о Хальвдане Черном» (гл. IX) говорится, что ни при одном короле в стране не было таких урожайных лет, как при Хальвдане сыне Гудреда, отце Харальда Прекрасноволосого (первая треть X в.). Люди так почитали его за это, что, когда он скончался, хёвдинги, приехавшие из разных областей на его похороны, просили похоронить его именно в их «четверти», чтобы обеспечить там урожаи и впредь. Договорились следующим образом: расчленили тело на четыре части и захоронили в четырех областях с почестями и в курганах. Голову же погребли на родине, также насыпав курган. И все пять курганов назывались «курганами Хальвдана» [849] .