Чтение онлайн

— Я тоже не узнаю больше осъ, — отвчалъ онъ, — прежде он были друзьями.

Но она, не поняла скрытаго смысла его словъ и молчала. Онъ продолжалъ:

— Я ничего не узнаю здсь. Даже лсъ вырубленъ.

Лицо ея слегка передернулось.

— Въ конц-концовъ вы не будете въ состояніи писать здсь стихи! — сказала она. — А что, если бы вы когда-нибудь написали мн стихи? Впрочемъ, что я говорю! Теперь вы видите, какъ мало я въ этомъ понимаю!

Онъ былъ взволнованъ и молча смотрлъ въ землю. Она въ дружескомъ тон смялась надъ нимъ, говорила заране разсчитанныя слова и глядла, какое впечатлніе производитъ она на него. Пожалуйста не думайте, что онъ все свое время проводилъ за писаньемъ стиховъ, онъ также занимался, и даже гораздо больше, чмъ многіе другіе.

— Мы, вроятно, еще встртимся. До свиданья!

Онъ поклонился и пошелъ, не говоря ни слова.

Если бы она знала, что вс свои стихи онъ писалъ ей одной, даже посвященныя ночи и русалк! Но она объ этомъ никогда не узнаетъ…..

Въ воскресенье пришелъ Дитлефъ и попросилъ отвезти его на островъ «Вотъ, я опять долженъ быть лодочникомъ», подумалъ Іоганнесъ. Но онъ все-таки пошелъ съ нимъ. Нсколько человкъ, пользуясь праздникомъ, ходило взадъ и впередъ по пристани, солнце ласково свтило на неб. Вдругъ вдали раздались звуки музыки, они доносились по вод изъ-за острова. Почтовый пароходъ, огибая большую дугу, подошелъ къ пристани, на палуб играла музыка.

Іоганнесъ отвязалъ лодку и слъ на весла. Онъ былъ въ какомъ-то странномъ, приподнятомъ настроеніи; этотъ яркій солнечный день и музыка на пароход сплетались передъ его глазами въ дымку изъ цвтовъ и золотыхъ колосьевъ.

Что же это Дитлефъ не идетъ? Онъ стоялъ на берегу и глядлъ на публику и пароходъ, какъ-будто ему больше ничего не было нужно. Іоганнесъ подумалъ: «Я больше не буду сидеть на веслахъ, я выйду на берегъ». Онъ собрался повернуть лодку.

Вдругъ передъ его глазами мелькнуло что-то блое, и онъ услыхалъ всплескъ воды; съ парохода и берега раздались отчаянные крики, и вс глаза и руки показали на то мсто, гд исчезло что-то блое. Музыка сразу оборвалась. Въ одно мгновенье очутился Іоганнесъ на мст несчастья. Онъ дйствовалъ совершенно инстинктивно, не размышляя и не обдумывая. Онъ не слыхалъ, какъ на палуб кричала матъ: «Дитя мое, дитя мое!» и онъ никого не видлъ. Онъ прыгнулъ съ лодки и нырнулъ.

Одно мгновенье его не было видно, всего одну минуту; видно было, какъ волновалась вода въ томъ мст, гд онъ нырнулъ, вс поняли, что онъ искалъ. Крики и плачъ на пароход не прекращались.

Вотъ онъ вынырнулъ на нсколько саженей дальше отъ мста несчастья. Ему кричали и показывали, какъ безумные. «Нтъ, это здсь, здсь!»

Онъ снова нырнулъ. Снова прошла томительная минута, на палуб отецъ и мать рыдали и ломали руки. Штурманъ, снявъ куртку и сапоги, тоже бросился въ воду. Онъ искалъ въ томъ мст, гд исчезла двочка, и вс возлагали на него надежду.

Но вотъ надъ водой еще дальше, чмъ въ первый разъ, снова показалась голова Іоганнеса. Онъ потерялъ шляпу, и его мокрая голова блестла на солнц, какъ голова тюленя. Онъ плылъ съ трудомъ, какъ бы борясь съ чмъ-то, одна рука его была занята; черезъ мгновенье онъ схватилъ въ зубы какой-то узелъ: это была утопленница. Крики восторга неслись ему навстрчу съ парохода и берега. Услыхавъ новые крики, штурманъ вынырнулъ и оглянулся.

Наконецъ, Іоганнесъ достигъ лодки, которую отнесло въ сторону. Онъ положилъ двочку и затмъ самъ прыгнулъ въ нее; все это онъ длалъ безсознательно. Видли, какъ онъ нагнулся надъ двочкой и буквально разорвалъ ей платье на спин, потомъ схватилъ весла, и лодка понеслась къ пароходу. Когда несчастную двочку схватили и внесли на пароходъ, раздалось многократное радостное ура въ честь спасителя.

— Почему вамъ пришло въ голову искать ее такъ далеко? — спрашивали его.

Онъ отвчалъ:

— Я знаю дно. А потомъ здсь идетъ теченіе, я зналъ это.

Какой-то господинъ протискался къ борту, онъ былъ блденъ, какъ смерть, судорожно улыбался, и на глазахъ его были слезы.

— Поднимитесь на минуту на пароходъ, — крикнулъ онъ внизъ. — Я хочу васъ поблагодарить. Мы вамъ такъ обязаны. Только на одну минуту.

И онъ отошелъ отъ борта, блдный, плача и улыбаясь.

Спустили трапъ, и Іоганнесъ вошелъ на пароходъ.

Онъ оставался тамъ недолго; онъ сказалъ свое имя и адресъ; какая-то дама обняла его, несмотря на то, что онъ былъ совершенно мокръ, а блдный, разстроенный господинъ сунулъ ему въ руку свои часы. Іоганнесъ прошелъ въ каюту, гд двое мужчинъ хлопотали надъ спасенной; ему сказали: «Она приходитъ въ себя, пульсъ бьется!». Іоганнесъ увидлъ, что это была блокурая двочка въ короткомъ платье; платье было все разорвано. Потомъ кто-то надлъ ему на голову шляпу, и онъ сошелъ съ парохода.

Онъ не сознавалъ ясно, какъ причалилъ къ берегу и привязалъ лодку. Онъ слышалъ, какъ еще кричали ура и музыканты заиграли что-то веселое, когда пароходъ отошелъ отъ пристани. Жуткая и нжная волна радости охватила его; онъ улыбался, шевелилъ губами и не произносилъ ни слова.

— Сегодня, значитъ, не удается похать, — сказалъ Дитлефъ. Онъ былъ недоволенъ.

Викторія тоже пришла, она подошла къ нимъ и быстро произнесла:

— Ты съ ума сошелъ! Онъ долженъ поскоре пойти домой и переодться.

Іоганнесъ побжалъ, какъ только могъ быстре. Домой. Въ ушахъ его звучала музыка и громкіе крики ура, сильное возбужденіе влекло его все дальше. Онъ пробжалъ мимо мельницы и повернулъ въ лсъ по дорог къ каменоломн. Здсь онъ отыскалъ мстечко, освщенное солнцемъ. Отъ его платья шелъ паръ. Онъ слъ. Какое-то безумнoe, радостное волненіе заставило его встать и снова итти. Какъ онъ былъ счастливъ. Онъ упалъ на колни и со слезами благодарилъ Бога за этотъ день. Она стояла на берегу, она слышала, какъ ему кричали ура; она сказала, что онъ долженъ итти домой и переодться.

Онъ слъ и засмялся отъ радости. Да, она видла, что онъ сдлалъ, ея взглядъ съ гордостью слдилъ за нимъ, когда онъ плылъ, держа двочку въ зубахъ. Викторія! Викторія!

Если бы она знала, какъ всецло принадлежитъ онъ ей каждымъ мгновеньемъ своей жизни! Онъ хотлъ бы быть ея слугой, ея рабомъ, онъ хотлъ бы расчищать ей дорогу своими плечами. Онъ хотлъ бы цловать ея маленькіе башмачки, впречься въ ея экипажъ и топитъ ей печь въ холодные дни. Онъ топилъ бы печь золочеными дровами… Викторія!

Онъ оглянулся. Никто не слышалъ его, онъ былъ наедин съ самимъ собой. Онъ держалъ еще въ рук драгоцнные часы, они тикали, они шли.

Благодарю, благодарю за этотъ прекрасный день! Онъ погладилъ мохъ на камняхъ и упавшіе сучья. Викторія ему не улыбнулась; нтъ, это не въ ея привычк. Она только стояла на пристани, и яркій румянецъ заливалъ ея щеки. Можетъ-быть, она взяла бы часы, если бы онъ ихъ ей далъ.

Солнце сло, и стало прохладно. Онъ почувствовалъ, что весь мокрый. Легко, какъ перо, понесся онъ домой. . . . . . . . . . . . .

Въ замокъ нахали гости изъ города, тамъ шло веселье, музыка и танцы и на круглой башн цлую недлю день и ночь разввался флагъ.

Пора было свозить сно, но лошади нужны были веселымъ гостямъ для катанья, и сно оставалось въ пол. Трава во многихъ мстахъ была еще не скошена, но работниковъ брали правитъ лошадьми, грести, и трава стояла и гнила.

А музыка, не переставая, играла въ желтой зал…

Старый мельникъ на эти дни остановилъ мельницу и заперъ домъ. Онъ сталъ благоразумне: раньше бывало, что веселые горожане назжали на мельницу и выкидывали разныя штуки съ мшками зеренъ. Ночи были теплыя и свтлыя, и это особенно располагало къ разнымъ шуткамъ. Старый камергеръ въ молодости изволилъ разъ собственноручно принести на мельницу въ корыт муравейникъ и бросилъ его подъ жернова. Теперь камергеръ состарился; но сынъ его Отто прізжалъ въ замокъ и развлекался всевозможными забавами, Чего только про него не разсказывали…