Чтение онлайн

— Подойди-ка ближе сюда, — страстно заговорилъ Рафаэль. — Ты еще не все хорошее перечислила. У насъ потомъ явятся дти, хорошенькія малютки, которыя будутъ бгать по двору мызы.

— Молчи, каторжникъ! — воскликнула Марія де-ла-Лусъ. — Не забгай такъ далеко впередъ, а то еще грохнешься на землю.

И оба замолчали, — Рафаэль, — улыбаясь, при вид густой краски, залившей лицо его невсты, въ то время какъ она одной изъ маленькихъ своихъ ручекъ угрожала ему за его дерзость.

Но юноша не могъ молчать и съ упорствомъ влюбленнаго заговорилъ снова съ Маріей де-ла-Лусъ о своихъ терзаніяхъ, когда онъ только что отдалъ себ отчеть въ пылкомъ своемъ чувств къ ней.

Впервые онъ понялъ, что любитъ ее, въ страстную недлю, при вынос плащаницы. И Рафаэль смялся, такъ какъ ему казалось забавнымъ, что онъ влюбился въ такой обстановк: — во время процессіи шествія монаховъ разныхъ орденовъ, при колыханіи хоругвей, и звувовъ кларнетовъ и мавританскихъ барабановъ.

Процессія проходила въ поздніе ночные часы по улицамъ Хереса среди унылаго безмолвія, точно весь міръ долженъ былъ умереть, и онъ держа шапку въ рукахъ, съ сокрушеніемъ сердда смотрлъ на процессію, волновавшую ему душу. Вскор, во время одной изъ осталовокъ ея, какой-то голосъ прервалъ молчаніе ночи, голосъ, заставившій плакать суроваго контрабандиста.

— И это была ты, дорогая; это былъ твой золотой голосъ, сводившій съ ума людей. — «Она дочъ приказчика изъ Марчамало», — говорили подл меня. «Да будутъ благословенны ея уста — это настоящій соловей!» Грусть сжала мн сердце, я самъ не знаю почему, и я увидлъ тебя среди твоихъ подругъ, такую прекрасную, словно святую, поющую saeta [3] со сложенными руками, устремивъ на изображеніе Христа твои большіе глазища, казавшіеся зеркалами, въ которыхъ отражались вс свчи процессіи. И я, игравшій съ тобой въ дтств, подумалъ, что это не ты, а другая, что тебя подмнили; и я почувствовалъ боль въ сердц, словно меня рзнули ножомъ. Я посмотрлъ съ завистью на Христа въ терновомъ внц, потому что ты пла для Hero и смотрла на Hero во вс свои глаза. И чуть было я не сказалъ Ему: «Сеньоръ, окажите милость бдняку и уступите на короткое время мн свое мсто на крест. Пустъ увидятъ меня на немъ, съ пригвожденными къ кресту руками и ногами, лишь бы только Марія де-ла-Лусъ пла мн своимъ ангельскимъ голосомъ».

— Сумасшедшій! — сказала смясь молодая двушка, — Краснобай! Вотъ какъ ты мн туманишь голову съ этой твоей ложью, которую ты придумываешь!

— Потомъ я опять услышалъ тебя на площади de la Carcel. Бдняжки арестанты, сидя за ршотками, точно какіе-то хищные зври, пли Христу очень грустныя saetas, въ которыхъ рчъ шла объ ихъ оковахъ и горестяхъ, о плачущихъ матеряхъ, и о дтяхъ, которыхъ они не могутъ обнять и поцловать. А ты, сердце мое, отвчала имъ съ площади другими saetas, столь сладостными, какъ пніе ангеловъ, прося Бога смиловаться надъ несчастными. Тогда я поклялся, что люблю тебя всей душой, что ты должна принадлежать мн, и я испытывалъ желаніе крикнть бднягамъ за ршотками: «До свиданія, товарищи; если эта женщина не любитъ меня, я совершу что-либо ужасное: убью кого-нибудь, и въ слдудещемъ году и я буду птъ въ тюрьм вмсте съ вами псню распятому Христу въ терновомъ внц».

— Рафаэль, не будь извергомъ, — сказала двушка съ нкоторымъ страхомъ. — He говори такихъ вещей; это значило бы искушать милосердіе Божіе.

— Вовсе нть, глупенькая моя; вдь это же только такъ — манера говорить. Къ чему мн стремитъся въ т мста печали! Я стремлюсь въ одно лишь мсто — въ нашъ рай любви, когда женившись на моей смуглянк-соловушк, я ее возьму въ себ въ теплое гнздышко въ Матансуэло… Но, о, дитя! Сколько я выстрадалъ съ того самаго дня! Сколько перенесъ я мукъ, раньше чмъ сказать: «Я люблю тебя!» Часто прізжалъ я въ Марчамало по вечерамъ, съ запасомъ хорошо подготовленныхъ косвенныхъ признаній, надясь, что ты поймешь меня, а ты — ни мало не понимала, и смотрла на меня, точно образъ «Dolorosa», сохраняющій и въ страстную недлю тотъ же видъ, какъ и въ остальное время года.

— Ахъ, глупенькій! Вдь я же поняла все съ перваго раза! Я сейчасъ же угадала любовь твою ко мн я была счастлива! Но долгъ требовалъ скрывать это. Двушк не слдуетъ смотрть на мужчинъ такъ, чтобы вызвать ихъ говорить ей: «Я люблю тебя!» Это неприлично.

— Молчи, жестокосердая! Мало ты заставила меня страдатъ въ то время! Я прізжалъ къ вамъ верхомъ, посл того какъ у меня происходили перестрлки съ таможенной стражей, и когда я видлъ тебя, сердце мое пронизывалосъ страхомъ, словно ножомъ, и меня бросало въ дрожь. «Я скажу ей это, я скажу ей то». Но лишь только я взгляну на тебя, я уже не въ соотояніи сказать ни слова. Языкъ мой нмлъ, въ голов наступалъ туманъ, какъ въ дни, когда я ходилъ въ школу. Я боялся, что ты разсердишься и что сверхъ того крестный еще угоститъ меня градомъ палочныхъ ударовъ, приговаривая: «Вонъ отсюда, безсовстный»; подобно тому, какъ выгоняютъ забжавшую на виноградникъ бродячую собаку… Наконецъ, все было высказано. Помнишь? Далось намъ это не легко, но мы поняли другъ друга. Произошло дло посл полученной мною раны отъ выстрла, когда ты ухаживала за мною какъ мать, и, когда вечеромъ я плъ и слушалъ твое пніе, здсь, подъ аркадами. Крестный наигрывалъ на гатар, и я, устремивъ глаза мои въ твои, словно хотлъ състь ихъ, заплъ:

И пока крестный подпвалъ: «тра, тра; тра, тра», точно онъ молотомъ билъ о желзо, ты вспыхнула какъ огонь и опустила глаза, прочитавъ, наконецъ, въ моихъ глазахъ. И я сказалъ себ: «Дло идетъ на ладъ». Такъ оно и оказалось, не знаю какъ, но мы признались другъ другу въ любви. Быть можетъ, утомившись заставлять меня страдать, ты укоротила мн путь, чтобы я потерялъ свой страхъ… И съ тхъ поръ во всемъ Херес и во всхъ его окрестностяхъ нтъ человка, боле счастливаго и богатаго, чмъ Рафаэ, надсмотрщикъ въ Матансуэл… Ты знаешь дона Пабло со всми его милліонами? Но рядомъ со мной онъ — ничто, простая вощаная мазь!.. И вс остальные владльцы виноградниковъ — ничто! Хозяинъ мой, сеньоръ-то Луисъ, со всмъ его имуществомъ и всей стаей расфуфыренныхъ женщинъ, которыхъ онъ держитъ при себ… тоже ничто! Самый богатый въ Херес я, который возьметъ къ себ на мызу некрасивую смуглянку, слпенькую, такъ какъ у бдняжки почти не видать глазъ, и, кром того, у нея еще одинъ недостатоиъ — тоть, что когда она смется, на лиц у нея, являются прековарныя ямочки, словно все оно изъдено оеспой.

И держась за ршетку, онъ говорилъ съ такимъ пыломъ, что казалось, сейчасъ просунетъ лицо свое сквозь прутья ршетки, стремясь къ лицу Маріи де-ла-Лусъ.

— Тише, — сказала двушка, угрожая ему съ улыбкой. — Дождешься, что я уколю тебя, но только шпилькой изъ моей косы, если ты не успокоишься. Вдь ты, Рафае, знаешь, что нкоторыя шутки мн не по вкусу и прихожу я на свиданіе къ окну только потому, что ты общалъ держаться какъ слдуетъ.

Жестъ Маріи де-ла-Лусъ и ея угроза закрытъ окно принудили Рафаэля сдержать свой пылъ, и нскольюо податься назадъ отъ ршетки.

— Пусть будетъ по-твоему, жестокосердая. Ты не знаешь, что значитъ любить, и потому ты такая холодная и спокойная, словно стоишь за обдней.

— Я не люблю тебя? Малютка ты этакій! — воскликнула двушка.

И теперь уже она, забывая свою досаду, принялась говорить еще съ большимъ жаромъ, чмъ ея женихъ. У нея другой родъ любви, но она уврена, что положивъ на всы оба ихъ чувства, между ними ни въ чемъ не окажется разницы. Братъ ея лучше ея самой знаетъ о той горячности съ которой она любитъ Рафаэля. Какъ смется надъ ней Ферминъ, когда прійдетъ къ нимъ на виноградникъ и начнетъ ее разспрашивать о ея жених.

— Я люблю тебя, и думаю, что любила тебя всегда, съ тхъ самыхъ поръ, какъ мы еще были дтьми и тебя за руку приводилъ въ Марчамало твой отецъ, такого маленькаго мальчугана, съ деревенскими твоими ухватками, заставлявшими смяться и барчуковъ, и насъ. Я люблю тебя, потому что ты одинокъ на свт, Рафаэ, и у тебя нтъ ни отца, ни родныхъ; потому что ты нуждаешься въ добромъ человк, который былъ бы всегда съ тобой и этимъ человкомъ буду я. И еще люблю тебя, потому что ты много страдалъ, зарабатывая себ насущный хлбъ, бдняжечка мой! и я тебя видла чуть что не мертвымъ въ ту ночъ и тогда же поняла; что ты властвуешь въ моемъ сердц. Притомъ ты заслуживаешь, чтобы я тебя любила за твою честность и доброту; за то, что проводя время среди женщинъ, головорзовъ и вчныхъ кутежей, подвергаясь опасности лишиться жизни съ каждымъ червонцемъ, который ты доставалъ, все же ты думалъ обо мн, и, чтобы рзбавить милую свою отъ огорченій, захотлъ быть бднымъ и трудящимся. И я вознагражу тебя за все, что ты длалъ тмъ, что буду любить тебя много, много, изо всхъ моихъ силъ. Я буду теб и матерью, и женой, и всмъ, чмъ мн надо быть, чтобы ты жилъ довольный и счастлявый.

— Оле! Продолжай говорить такія милыя рчи, поселянка моя, — сказалъ Рафаэль съ новымъ взрывомъ восторга.

— Я люблю тебя также, — продолжала Марія де-ла-Лусъ съ нкоторой серьезностью, — потому что я достойна тебя, и думаю, что я добра и, будучи твоей женой, не доставлю теб ни малйшаго огорченія. Ты меня еще не знаешь, Рафаэ. Еслибъ я когда-нибудь увидла, что могу причинить теб горе, что не стою такого человка какъ ты, я бы разсталась съ тобой и умерла бы съ горя безъ тебя. Но хотя бы ты стоялъ на колняхъ передо мной, я притворилась бы, что забыла свое чувство! Суди по этому люблю ли я тебя?