Чтение онлайн

– Ты чего так приперся?
– взглянув на Микешку грустными синими глазами, вяло спросила она.

– Как так?
– не понимая, что она хочет, спросил Микешка.
– Позвали, вот и пришел.

– Ты что, свою вонючую шубу не мог снять в прихожей? У меня что тут, спальня аль трактир какой?

Микешка неловко переминался у порога с ноги на ногу.

– Потом, сколько раз я тебе говорила, что не могу видеть эту твою пеструю шапку. Что ты чучелом ходишь! Денег нету? Я дам. Да вон у Авдея целых пять шапок, бери любую и надевай!

– Это же хозяйские!
– растерянно проговорил Микешка, не зная, куда девать свою разнесчастную папаху.

– А я тебе что, не хозяйка? Ты, может, думаешь, что я тут ничего не значу и меня может всякий кучер кнутом стегать и в грязной шубе ко мне в спальню лезть? Иди скинь свой тулуп и приходи сюда, мне с тобой поговорить нужно.

Микешка оторопело попятился и закрыл за собой дверь.

Сняв полушубок, он быстро вернулся. Олимпиада уже лежала в постели поверх смятого одеяла. Словно собравшись помереть, она сложила руки на высокой груди. Прикрывая длинными ресницами туманную синеву чуть прищуренных глаз, спросила небрежно:

– Говорят, что Петр Лигостаев вчера женился?

– Все может быть, - неопределенно ответил Микешка.

– Правда или нет?

– Ну, положим, что правда. Дальше что?

– Дальше? Ты не груби...
– Олимпиада скомкала в руках концы густющей косы, прижалась щекой к подушке и уставилась глазами в одну точку.
– Я вчера у него в доме была, коров ихних доила, молоко процедила...

– Ты что, вроде как тронулась маленько али выпила лишку?
– косясь на недопитую с красным вином бутылку, спросил он, дивясь ее несуразным словам.

– Тут не только тронешься, а горькую запьешь...

– Не пойму я тебя. Олимпиада.

– Говорю тебе, дурень, была вчера у Лигостаевых. Он Степаниду прогнал, а сам сюда за бабой уехал. Дома оставался один Санька, а коровы не доены, вот я и зашла.

– И подоила?
– Микешка вытаращил глаза.

– А что? Руки у меня еще не отсохли. Налей-ка мне немножко вина и сам выпей, если хочешь. Слышишь?

– Слышу.
– Микешка поморщился.
– Ты что, каждый день с утра пьешь?

– Пью, Микеша, помаленьку, - призналась Олимпиада, принимая от него наполненную вином рюмку.

– Привыкла небось?
– Отойдя к столу, Микешка выпил свою рюмку.

Вино было кисло-сладкое и очень приятное на вкус. На горлышке бутылки была приклеена этикетка с нерусскими буквами. Олимпиада не ответила. Выпив вино, она швырнула пустую рюмку в угол. Стекло разбилось и жалобно зазвенело. Олимпиада упала затылком на подушку и закрыла глаза.

– Тут ко всему, Микеша, привыкнешь, - ответила она со вздохом. Повернув к нему непричесанную голову, спросила: - Как твоя Даша?

– Что ж ей... Скоро ребенок родится.

– Счастливая!

– А тебе кто не велит?

– Эх какой ты!
– Глаза Олимпиады загорелись.
– Недавно Авдей доктора привез. Остались мы с ним здесь в этой спальне вдвоем. Он взял за руку и начал расспрашивать, что у меня болит, какие есть жалобы. Я возьми да брякни, что беременна... У него даже седенькие усики подпрыгнули. Промычал что-то, начал щупать меня кругом. Покачал головой, улыбнулся и сказал, что ничего этого у меня пока нет. "Но, говорит, вам надо обязательно иметь детей". Теперь с утра до ночи хожу как чумовая и все об этом думаю, думаю... Вон твоя Даша не успела замуж выйти и скоро уже матерью станет. А мне уже двадцать шесть годов, а я как нетель какая...

– За чем же дело стало?

– От Авдея, что ли? Как бы не так!
– Она брезгливо поморщилась. Если бы ты знал, как он мне опостылел! Так, значит, у Петра Лигостаева новая жена?
– неожиданно спросила Олимпиада.

– Увез ночью, - ответил Микешка.

– Диву даюсь, как это он так вдруг, да еще на ком!
– Рука Олимпиады выпросталась из-под халата и повисла.

– На вкус и цвет, как говорят...
– Микешка искоса поглядывал на ее руку с тяжелыми на пальцах перстнями. На одном перстне зелено блестел крупный прозрачный камень, на другом ядовито светилась желтая бусинка, похожая на змеиный глаз.

Женитьба Лигостаева не выходила у Олимпиады из головы. Вспомнила тот далекий день, когда сидела на полу, сжимала в руках привезенные Петром вещи мужа, и все то остальное, что потом произошло в лигостаевском доме... А ведь от ужаса все произошло, от безысходного отчаянья. А кто это поймет? А вот Петр понимал, был нежен и ласков. А после и она привыкла к нему, привязалась, подкарауливала на реке. И были денечки, когда он говорил ей такие слова, каких она сроду не слыхала... "Эх, вернуть бы теперь все это!" Олимпиада уткнулась лицом в подушку и беззвучно заплакала.

Микешка видел, как судорожно вздрагивали ее плечи.

"А ежели взять да снова попробовать?
– тем временем размышляла Олимпиада.
– Билеты те, ленские, разменяю в банке, получу кучу денег. Авдея постылого - к черту. Если что, так пойду к бухгалтеру Кондрашову и расскажу, как Тараса укокошили, а теперь братцев Степановых, дурачков, спаивают, чтобы прииском завладеть. Да их, поганцев, самих надо в Сибирь сослать, а Доменова первого. Поведаю. А с Петром Николаевичем заведем таких лошадей, что Зинка Печенегова лопнет от зависти".

Обуреваемая сладостными мечтами, Олимпиада перестала плакать, вскочила с кровати, покусывая алые губы, приказала твердо:

– Ступай и запрягай быстрей.

– Далеко поедем?
– спросил Микешка.

– В Шиханскую.

– Все-таки решила побывать на свадьбе?

– Да, решила. Я, Микеша, эту свадьбу в один миг расстрою.

– Ты что, в своем уме?
– оторопело спросил Микешка.
– Я вижу заморское винцо-то шибануло тебе в голову.

– Вот что, Микеша, - поглядывая на кучера лихорадочно блестевшими глазами, сурово заговорила Олимпиада.
– То, что было тогда у стога, ты забудь. Стегнул кнутом и правильно сделал. Каюсь. Виновата я сама... Наука мне. Если хочешь быть мне приятелем, ну без этого... а просто так, чтобы мы были друзья и с тобой и с Дашей, то делай все, как я тебе велю. Я вас с Дашей озолочу. У меня целый мильен есть.

– Ну?
– Микешке тягостно было слушать ее пьяные откровения.

– Не нукай! Я тебе не лошадь, чтобы меня каждый кучер подхлестывал. Толкую тебе, дурачку, что есть мильен, значит, есть! Вот в шкатулке лежат.

– Деньги? Целый мильен?

– Не деньги, а бумаги такие. В день нашей свадьбы Авдей подарил мне сто акций, по семьсот пятьдесят рублей каждая. Всего, значит, на семьдесят пять тысяч рублей. А теперь каждая эта бумажка стоит больше семи тысяч рублей. Вчера Роман Шерстобитов сказал мне, подкатывался он к этим денежкам. Все подсчитал, сколько они теперь стоят. Да еще и в банке есть на мое имя. Понял арифметику?