Чтение онлайн

Микешка слышал от Кондрашова, что есть такие денежные бумаги Ленских приисков. Вошла Ефимья и поставила на стол тарелку с курицей и румяно поджаренной картошкой.

– Ты мне не веришь?
– когда экономка вышла, спросила Олимпиада.

– Верю, Олимпиада Захаровна, только не знаю, что ты задумала.

– То, что задумала, то и совершу.

– С такими денежками, конечно, черт те что можно совершить...

– Ты-то можешь понять, какую жену выбрал Петр Лигостаев?
– напористо спросила она.

– Что же тут не понять, девка первый сорт!
– признался Микешка, но тут же поправился: - Только, конечно, не пара она ему...
– В душе он не одобрял скоропалительной женитьбы Петра.

– То-то и оно, что не пара!
– подхватила Олимпиада.

Шурша полами длинного халата, ступая босыми ногами по мягкому, пушистому ковру, она подошла к столу и отломила от курицы крылышко. Пожевав немножко, бросила кость на тарелку, облизнув губы, налила вина. Микешке больше не предлагала. Отхлебнув глоток, сжимая в ладони хрустальную, с высокой ножкой рюмку, медленно разгуливая по спальне, задумчиво продолжала:

– Не могу я такого допустить... не желаю...

– Тебе что, легче от этого будет?
– решился спросить Микешка.

– А может, и легче! У меня, миленок, может, свой расчет и свой план жизни сложен и во всех тонкостях обдуман, - загадочно проговорила она и снова отхлебнула из рюмки.
– Может, я Петра Николаевича у этой каторжанки отбить хочу...

– Ишо рюмки две тяпнешь, не то скажешь... Не пойму я тебя, Олимпиада Захаровна, когда ты шутишь, а когда всурьез говоришь.

– Без шуток тебе говорю.

– А Авдея Иннокентича куда денешь? Делать нечего, вот и блажишь... И впрямь тебе надо скорее родить, - сказал Микешка и отвернулся.

– Вот я и хочу от Петра Николаевича. Он человек не женатый еще...

– Ночью под пьяную руку такую кралю увез, думаешь, отца Николая они до утра ждали? Как бы не так! Я видел, какими глазами она на него смотрела, - насмешливо проговорил Микешка, совсем не подозревая, что подбросил в ревнивый огонек Олимпиады еще одну горстку пороха.

– Какими?
– почти закричала она и остановилась. От ее голоса и прищуренных, подернутых пьяной дымкой глаз Микешка вздрогнул.
– Говори, чего умолк?
– повторила она ослабевшим голосом.

– Ну, известно... Что ты не понимаешь, как баба на мужика смотрит... Ей поди не семнадцать лет... Только не понимаю, тебе-то зачем в это дело встревать?
– спрашивал Микешка.

– Есть дело, Микеша, есть, - мучительно размышляя о чем-то своем, со вздохом ответила она.

– Какие там дела!
– махнул рукой Микешка.
– Волку пир, а овце слезы...

– А ты думаешь, мало я о нем слез пролила?
– с каким-то тупым отчаянием тихо спросила она.

– О ком? О Петре Николаевиче, что ли?
– с усмешкой спросил Микешка, видя, что она допила рюмку и налила вторую.

– Уж не о Митьке Степанове...
– задумчиво ответила она.

– Смешно тебя слушать! Выдумает такое, что ни в ворота не втащишь, ни через плетень не выкинешь...

– Я сегодня, миленок, такое выкину, что весь Шихан сто лет будет помнить! Мильен свой не пожалею, а свадьбу расстрою!

– За каким лешим тебе это надо? Смешно, ей-богу! Такая женщина - и вдруг поскачешь... Совсем это тебе ни к чему!
– пытался отговорить пьяную бабу Микешка.

– Ничего ты не понимаешь и понять не можешь!

Размахивая перед лицом удивленного Микешки пустой рюмкой, она остановилась.

– Ты знаешь, что промеж нами тайна?
– клонясь к нему все ближе и ближе, прошептала она. Лицо ее побледнело. Над бирюзовыми глазами мелко дрожали длинные ресницы.
– Знаешь или нет?

– Какая тайна? Ничего я не знаю!

– Ну так знай! Жила я с ним...
– Олимпиада с ожесточением кинула на пол вторую рюмку, которая с глухим треском разбилась о ковер.

– Выдумываешь!..
– сказал Микешка. Над его нахмуренными бровями гармошкой набухли крупные морщины. Он хорошо знал характер Олимпиады и почувствовал в ее словах страшную правду.

– То-то и оно, что не выдумала... Шесть годочков мы с ним этот крестик носим...
– Она в отчаянии покрутила головой и потерла ладонью длинную, будто выточенную белую шею.

– Не верю!
– протестующе крикнул Микешка и встал.

– А ты разок поверь... Ты послушай, что я тебе поведаю...

Она присела на край постели и рассказала во всех подробностях. Микешка слушал, ужасался, ничего не понимая.

– Вроде как бы и забылось уже все. А как вот узнала, что он на этой каторжанке женится, все во мне, как в котле, закипело... Где же ты, думаю, дуреха, раньше-то была? Ведь чую, что гибну в этой постылой жизни, винцо каждый день попивать стала... Только пьяная и могу допустить к себе Авдея... А тверезая - как на казнь иду! Ладно. Хватит! Ступай подавай кошевку, поедем!
– решительно закончила она.

Видя, что остановить ее невозможно, Микешка, хмуря срошенные брови, раздельно проговорил:

– Ты мне сейчас на сердце такую цепь надела, что я и не знаю теперь, как мне быть? Наперед могу сказать, что от того, что ты задумала, ни тебе, ни им добра не будет.

– Пусть не будет!
– резко проговорила она.
– Кончим об этом, Микешка.

– Этаким-то манером вряд ли кончишь. Олимпиада Захаровна.
– Он повернулся к порогу, сильно толкнув плечом дверь, поспешно вышел.

Ошеломительная новость, которую он только что узнал, угнетающе легла на душу. Он как-то сразу стал осторожным и сдержанным. Ведь с такими деньгами, наверное, на самом деле можно не только свадьбу расстроить...

Спустя полчаса он подъехал к крыльцу. Одетая в пушистый соболиный мех, Олимпиада стояла на нижней ступеньке, щурясь яркому на морозе солнцу. В руках у нее был небольшой, из желтой кожи портфель с блестящими застежками. Тут же стоял огромный дорожный саквояж, а рядом с ним круглая картонная коробка.

– Ты вроде как насовсем уезжать собралась?
– укладывая саквояж в кошевку, спросил Микешка.

– Это подарки... невесте, - усаживаясь в задок кошевки, ответила она и улыбнулась жалкой, тоскующей улыбкой.

Микешка ничего не сказал, а только покачал головой.

Уже за околицей, когда серые кони резво месили на Шиханском шляху расхлюстанный снег, Олимпиада открыла круглую коробку и вытащила из нее великолепную пыжиковую шапку. Легонько толкнув кулачком в замшевой перчатке Микешку в спину, сказала:

– На, погляди!

Сдерживая коней, он оглянулся. Олимпиада протянула ему шапку и засмеялась. Отрицательно покачав головой, Микешка нахмурился и еще крепче натянул на лоб свою пеструю папаху.