Чтение онлайн

— Тать и мятежник вежества не стоит. А на дыбу тебя не сегодня-завтра вздёрнут, не сомневайся.

— Кстати, утолите моё любопытство — отчего я всё ещё не на ней, коли вы уж год назад знали, кто я такой? На вашего главного людоеда что-то не похоже… У вас ведь всех без разбору хватают по первому подозрению, виновных, невиновных — какая разница. И расследовать ничего не надобно — пятки поджарить, сам признается. Так с чего ко мне вдруг этакое деликатство?

— Ушаков про твои подвиги не знает. Пока. Я сам тебя выследил.

— Выслужиться хотели, — понимающе усмехнулся Алексей.

— А хоть бы и выслужиться! Тебе чего надо? Зачем пожаловал?

— Как? Вы разве не поняли? — Алексей удивился. — Убить вас, разумеется. Будете драться, как подобает дворянину, или предпочитаете быть заколотым, будто свинья?

Дуэль вышла нарочитым лицемерием. Разве могла жалкая канцелярская крыса хоть как-то противостоять капралу лучшего гвардейского полка? Секунд через двадцать после начала боя шпага Громова с лязгом отлетела в сторону. И едва она коснулась земли, Алексей понял, какую ошибку совершил…

Одно дело убить человека в пылу сражения, и вовсе другое заколоть безоружного, к которому к тому же не испытываешь особой ненависти. А убивать было необходимо. Если бы от Громова зависела лишь собственная его участь, можно было бы затеять переговоры, но на кону судьба Саши и Лизы — ставка несравнимая с жизнью подлого фискала.

Наступая на врага, Алексей припёр его к стене флигеля, и кончик шпаги уткнулся в шею побеждённого. Оставалось сделать одно лишь лёгкое движение кистью, но именно оно-то никак и не давалось. Рука стала каменной, отказываясь шевелиться. Алексей медлил, собираясь с духом.

— Что, капрал, убить человека, это тебе не курёнка зарезать? — просипел Громов и усмехнулся белыми сухими губами. — Помочь тебе? Ты настоящий дворянин, кичишься этим… Но ты гад и мерзавец! Бунтовщик!

— Моего отца арестовали по ложному доносу!

— Да плевать! — Глаза Громова яростно засверкали, на шее вздулись жилы. — Неважно, за дело его арестовали или нет! Речь не о нём, а о тебе… Ты же не думаешь ни о ком, кроме себя! Втянул в крамолу ни в чём не повинных людей, которые теперь из-за тебя головы сложат. Тебе нет дела ни до чего, кроме твоих амбиций! Жаль, не увижу, как ты сдохнешь на Обжорном рынке[2]!

У Алексея потемнело в глазах. Надо было заканчивать этот гадкий спектакль.

— Спасибо за помощь. Теперь убить вас и впрямь будет гораздо проще.

— Уже нет, — раздался сзади незнакомый женский голос, и в затылок Алексею упёрлось что-то холодное и твёрдое. — Не вздумайте дёргаться — застрелю.

[2] Площадь в Санкт-Петербурге, где проводились публичные казни.

— Сударыня, вы играете в шахматы?

Алексей кожей затылка почувствовал, как дрогнул прижатый к голове ствол, должно быть, женщина несколько растерялась.

— Немного. Вы хотите предложить мне партию?

— Замечательно. Значит, не придётся объяснять, что такое «пат».

— Пат? — В голосе за спиной зазвучало недоумение.

— Уходи, Маргарета! — заговорил вдруг Громов. — Мы разберёмся сами!

— Вот только результат этого разбора меня вряд ли обрадует, — фыркнула невидимая собеседница и обратилась к Алексею: — Так к чему шахматные аллегории?

— Мы с вами находимся в ситуации, которая в этой благородной игре называется патовой — ни вы, ни я не можем сделать то, что хотим. Если я убью вашего друга, вы застрелите меня, а мне хотелось бы ещё пожить… Вы тоже не можете меня убить…

— Это ещё почему?

— Потому что моя шпага нацелена вашему другу в сонную жилу, если вы спустите курок, во время судорог агонии рука моя может дёрнуться, повредить кровоток, и тогда господин Громов неминуемо умрёт…

— И что же дальше? Мы так и станем стоять здесь, покуда не превратимся в ледяных болванов? Я не кровожадна, сударь, если вы пообещаете не убивать Матиса, уберу свой штуцер.

— Увы, сударыня, не могу этого обещать. Сам по себе ваш приятель никоим образом меня не интересует, но я должен убить его. Он угрожает жизням моей жены и моего сына.

— Жизни вашей жены не угрожает никто, кроме вас самого! — подал голос Громов, и Алексей с удивлением заметил, что тот теперь говорит ему «вы».

— Это не ваша забота! О моей жене я позабочусь сам!

— Вашими заботами она со дня на день окажется в остроге!

— С вашей помощью, не иначе!

— Стоп! — резко проговорила невидимая дама. — Подобными методами нашего конфликта не разрешить. Уберите шпагу, господин Ладыженский, обещаю, что не выстрелю в вас, если вы не причините ему вреда. И будьте любезны оба пройти в дом.

Жесткий предмет, упиравшийся в затылок, исчез, за спиной послышались отступившие шаги. Чуть поколебавшись, Алексей опустил шпагу. Ему вдруг до рези в груди захотелось жить. Обнимать Лизу, держать на руках сына, играть с Филиппом в шахматы, тренироваться на шпагах с Володей…

Не спуская с противника глаз, он тоже сделал шаг назад, но убирать клинок в ножны не спешил.

Громов остался стоять, где стоял, смотрел он теперь не на Алексея, а куда-то за его спину, очевидно, на даму.

— Идите в дом, господа, — послышался сзади голос, и теперь Алексею почудились в нём жалобные нотки. — Вас обоих, конечно, горячит благородная ненависть, а вот я скоро превращусь в замороженный окорок!

И она шмыгнула носом.

Алексей обернулся. В нескольких шагах сзади стояла пухленькая невысокая женщина, штуцер в её ручках смотрелся настоящей гаубицей. На ней было лишь модное платье с фижмами и широким вырезом, огненно-рыжие кудри, неприкрытые головным убором, растрепались, довольно внушительный по размеру нос покраснел и подозрительно хлюпал, а сама она непроизвольно мелко дрожала.

Ситуация напоминала глупый сон. Вздохнув, Алексей покорился.

— Куда идти, сударыня?

Она жестом указала на стоявший по соседству с флигелем большой дом — дверь заднего крыльца была распахнута, на пороге топталась испуганная служанка в крахмальном чепце и со свечой в руках. Алексей пошёл в дом.

— Ты с ума сошла! Ты же совсем замёрзла! — услышал он шёпот за плечом и краем глаза увидел, как его противник подхватил валявшуюся на ступенях флигеля епанчу, что была сброшена перед поединком, и быстро укутал им даму.

Маргарета рассадила гостей по разные стороны большого обеденного стола, сама расположилась между ними.

На своего противника Матвей старался не смотреть, иначе начинало трясти от унижения и злости. Как легко, точно с жалким калекой, тот разделался с ним! А он сам — мало что гол, хвор, убог, служит в месте, куда благородный человек по собственной воле и зайти-то почтёт за бесчестье — и то не служит, а прозябает, так ещё и шпагу в руках держать толком не умеет… И Маргарета видела его позор… Да не просто видела, ещё и жизнь ему, никчемушному, спасла…