Чтение онлайн

Ух, как же он ненавидел Ладыженского! С какой радостью полюбовался бы, как тот лишится головы. Собственноручно убил бы…

Перепуганная Марта принесла кофий, пока разливала, чашки в дрожащих руках жалобно звякали. Наполнив их, спешно ретировалась. К напитку никто не притронулся, но по комнате разлился пряный кофейный дух. Этот запах, такой уютный, домашний несколько убаюкал метавшихся в душе Матвея демонов.

Он даже нашёл в себе силы искоса взглянуть на врага. Тот сидел, напряжённый, точно натянутая арбалетная тетива, глядел хмуро, исподлобья. Ни злорадства, ни пренебрежения в холодном лице не было. Впрочем, смотрел он на Маргарету, поверженного противника вниманием не жаловал.

— Ну, господа, — Маргарета по очереди взглянула на обоих, — давайте попробуем договориться.

— Боюсь, сие будет нелегко, — подал голос Ладыженский. — Господин Громов угрожает моим близким, и я намерен устранить угрозу любым путём.

— А если Матис даст слово чести, что не сделает ничего, что повредило бы вашей семье, вы согласитесь забыть о его существовании?

Матвей вспыхнул, но возразить не успел.

— Если бы дело касалось лишь моей жизни, я бы удовлетворился подобным обещанием, но женой и ребёнком рисковать не могу… Ваш друг запятнал себя службой в пыточном застенке, и слово «честь» к нему вряд ли применимо…

— Значит, по-вашему, человек, добросовестно исполняющий свой долг, бесчестен? — взорвался Матвей. — Это я подлец? Я, а не вы, который присягал и нарушил присягу?

— Нарушил присягу? — Глаза Ладыженского сузились в две узкие злые бойницы. — А у меня был выбор? По милости вашего ведомства, готового в клочья рвать любого, кто не угодил высокопоставленным мерзавцам, я лишился всего: имени, чести, того немногого, что имел! Вы замучили моего отца, человека благородного, искреннего, прямого, который отродясь ни в каких интригах не участвовал. И теперь смеете вещать о долге и присяге?

— А вы какое право имеете сомневаться в моей чести? Лишь потому, что я служу в Тайной канцелярии? Я служу честно!

— Честно и добросовестно пытаете людей, вся вина которых лишь в том, что они не угодили герцогу Курляндскому и его прихвостням? Достойная служба! По мне, так вы не лучше ватажников, что с кистенём по лесу промышляют!

— Я выполняю свой долг! А вот вы, ввязавшись в комплот против законного императора, из безвинно оклеветанной жертвы превратились в настоящего изменника. Причём хладнодушного и себялюбивого!

— Господа! Господа! — попробовала вмешаться Маргарета, но ни тот, ни другой не обратили на неё внимания.

— Себялюбивого?

— А как иначе назвать то, что вы сделали с моей сестрой?

Впервые за всё время во взгляде Ладыженского мелькнуло живое человеческое чувство — изумление.

— Вашей сестрой?

— Елизавета Кирилловна Тормасова — моя троюродная сестра. И с вашей стороны подло и бесчестно было коверкать ей жизнь! Виновны вы или нет — вы не имели права на ней жениться!

На лице Ладыженского заходили желваки.

— Не имел права жениться, не должен был ввязываться в комплот… По-вашему, единственное, что мне пристало — это пулю себе в лоб пустить?

— Мне нет до вас никакого дела! А вот губить ни в чём неповинную барышню — низость куда большая, чем клятвопреступление! Даже если вы меня убьёте, не сегодня-завтра заговор, в котором вы увязли по самые уши, будет раскрыт, и все ваши друзья и близкие окажутся в застенке. Она первая… Откуда вы только взялись на её голову…

Против воли голос Матвея дрогнул, он на миг зажмурился и тряхнул головой, силясь отогнать назойливое видение — узкую белую спину, изгиб обнажённого бедра и кровавые полосы разорванной кожи, одна за другой вспухавшие между лопаток.

— Какая трогательная забота о дальней родственнице, которую вы видели пару раз в жизни! — Глаза Ладыженского впились Матвею в лицо.

— Иногда достаточно единого взгляда, чтобы человек стал близким и родным, — вырвалось у Матвея, он прикусил язык, но было поздно.

Ладыженский медленно откинулся на спинку стула. Как он живёт с такими глазами? Словно Горгона… Та обращала в камень всё, на что ни посмотрит, а этот, верно, претворяет в лёд.

— Вы признаётесь мне в любви к моей жене?

Матвей вспыхнул, стараясь не смотреть на Маргарету.

— Любовь моя вас не касается! — процедил он. — Я не пара Елизавете Кирилловне и, понимая это, не пытался испортить ей жизнь! В отличие от вас.

Ладыженский едко усмехнулся.

— Интересно, кого вы пытаетесь сейчас обмануть, меня или себя? Ваша благородная сдержанность в отношении Лизы происходит не из величия души, а оттого, что вы были ей безразличны. Сложись по-другому, и вы бы свои благие помыслы забыли так же, как и я.

— Возможно. — Матвей вдруг почувствовал чудовищную усталость. — Однако я сумел бы оценить её чувства, берег бы их, как дражайшее в мире сокровище, не пачкая похотью и блудострастными изменами. Чего вы хотите от меня, сударь? Я никогда не сделаю того, что будет угрожать Елизавете Кирилловне. Даже вам не причиню зла, потому что от вашей никчёмной жизни зависит и её судьба. Вы вольны верить или нет — дело ваше. Желаете, могу сызнова взять в руки шпагу, чтобы вам было не стыдно заколоть меня.

— Матис… — выдохнула Маргарета, но он раздражённо перебил её:

— Ты не должна была вмешиваться. Теперь у нас с господином Ладыженским сплошные сложности. Ну, что решили, сударь? Вставать мне в позитуру или обойдёмся без водевиля? Никто больше вас самого не угрожает вашим жене и сыну. На вашем месте я бы и впрямь пустил себе пулю в лоб.

Ладыженский поднялся, яростно стиснув зубы, подхватил со спинки стула епанчу и, коротко поклонившись Маргарете, вышел.

В середине октября в Санкт-Петербург вернулись Владимир и Дилье. Поселились они в доме князя Порецкого и всё свободное время проводили в казармах Преображенского полка.

Теперь Грюнштейн часто использовал графа для связи с Лестоком и Шварцем, а француза — для сношений с Шетарди. Они-то не были привязаны к казарме и могли в любое время ехать куда пожелают.

Дилье окунулся в дела заговорщиков с присущими ему живостью и азартом. Они с Владимиром стоили друг друга и даже были в чём-то похожи — оба обожали авантюрные приключения, маскарады, переодевания и теперь, казалось, играли во всё это с удовольствием, как дитя в солдатиков.