Чтение онлайн

– Деда, – Лёнька окликнул близорукого Луку. – Матрёна, что ли, с утра вышла подсобить? Вроде не её день сегодня.

– Хде? – обернулся дед. – Ах, девка-егоза! Невсутерпь [43] без дела сиживать! Кликни её, Лёнька, нешто окачу щас.

– Матрёна! – Лёнька подошёл к лестнице. – Слышишь? Слезь на минутку, нам полить надо!

Девушка не отзывалась. Лёнька попытался разглядеть в листьях её лицо. Не видно. Слегка дёрнул за подол. Ноги не пошевелились.

– Чегой она бавится [44] ? Али оглохла?

Лёнька схватился за лестницу и слегка потряс. Ничего. Он дёрнул сильнее, не рассчитав рывок, и лестница вдруг отклонилась от ствола и неумолимо начала заваливаться наружу. Лёнька попытался было остановить падение, но куда там! Он хоть и крепкий, но худой, а Матрёна – девка крупная.

– А-а-а! – заорал Лёнька и в последний момент отпрыгнул вбок.

Лестница с глухим ударом рухнула вместе с ношей.

А потом Лёнька позорно заорал ещё раз, потому что лежащая на земле Матрёна, придавленная лестницей, смотрела вверх блестящими глазами и даже не пыталась подняться.

«Убил! Убил!» – метались в Лёнькиной голове панические мысли. Он схватился за перекладины и не сразу понял, что Матрёнины руки крепко к ним привязаны, и руки эти почему-то холодные и липкие. И пахло от Матрёны очень нехорошо. От мёртвых собак, что на солнце подгнили, похоже пахнет. Падалью. Лёнька в ужасе дёрнулся и вытер ладони о штаны.

– Лёнька! Пошто расселся! Подмогни ей встать-то! Вона как жмякнулась!

– Деда… – Слова давались с трудом, Лёньку трясло от страха и отвращения. – Тут… не подмогнёшь уже. Помёрла она. И, кажется, давно уже.

– Как помёрла? – Лука наклонился, рассматривая лежащую девушку. – Диос помилуй, Матушка спаси… Сдушегубили девку, лихо-то какое.

Дед охнул и приложил руку к сердцу:

– Лёнька… Чой-то мне на душе спёрло. Дыхнуть тяжло.

Лёнька, сразу забыв о мёртвой Матрёне, метнулся к Луке, аккуратно усадил его на землю и прислонил к яблоне.

– Сейчас, сейчас, деда, всё пройдёт. Посиди немножко. А я помощь позову.

– Лёнька…

– Что, деда?

– Дивный сад мы уродили…

– Да, деда, красивый.

– Ухрани, Лёнька. Не дай…

Лука закрыл глаза. Лицо его посерело, рука, прижатая к груди, безвольно упала.

– Деда? Деда! Дедушка!!!

(Жертва № 7. Карл Брюллов, «Итальянский полдень»)

Митя привалился спиной к дереву и рассеянно наблюдал, как суетятся в яблочном саду сотрудники. Вот же бессмыслица выходит: он самый главный в этом деле и самый бесполезный сейчас персонаж.

Ну а что? Со свидетелем пообщался, место преступления осмотрел. Остальное – дело рук специалистов. А ты сиди и думай, Самарин.

Глеб Шталь с помощью Вишневского осторожно разматывали повязки на запястьях и животе мёртвой Матрёны Фиориной. Двадцать три года, садовница из крестьянской семьи в селе Троицком недалеко от Москвы.

Повязки, повязки… Логично. В такую жару тело по-другому не удержать. Митя вдруг вспомнил обрывки ткани, найденные в номере Маши Барышкиной, жертвы номер три. Что, если Визионер так же порвал тогда простыню, фиксируя труп в нужном положении? Надо будет внимательно посмотреть докторские отчёты. Вдруг и на других девушках были волокна ткани. Хорошо бы сравнить.

Фиорина. Любопытная фамилия. Тем более для крестьянки. Если ударение ставить на вторую «и», то почти по-итальянски выходит. Фиорина. Фиора. Флора. Цветок на латыни – «флор», на французском – «флёр». Интересно, как на итальянском будет? Надо бы посмотреть в словаре.

Мишка бродил вокруг с фотоаппаратом, непрестанно щёлкая. Новое увлечение сотрудника Афремова. Что ж, отлично, если выберет себе эту специальность. Техника с каждым годом становится всё совершеннее. Недалёк тот день, когда фотографии станут цветными. А глаз у Мишки острый, подмечает все детали.

Семён неподалёку беседовал с подростком Лёнькой. Вот уж кому не повезло вдвойне. И мёртвую девушку обнаружил, и деда потерял. Луку увезли сразу, не стали парня ранить ещё больше. «Дело ясное, сердце», – сделал вывод Глеб, едва посмотрев на старика. Тот выглядел очень спокойным и безмятежным, на лице застыла улыбка. Скорее всего, умер быстро и легко, в своём уютном мирке, в окружении прекрасных яблонь.

Это Лёнька, рыдая, рассказал, что дед всю жизнь проработал в Красном саду и заботился о нём, как о своём ребёнке. И раз уж так угодно небесам, то лучшего места, чтоб старому Луке упокоиться, и найти нельзя. Но почему так внезапно и сейчас? В нём ещё столько сил было!

Горбунов успокаивал всё ещё всхлипывающего Лёньку, ласково гладил его по голове и что-то рассказывал. Наверняка про то, что каждый оставляет на этой земле след, что хороший человек садит дерево, а дед Лука был прекрасным человеком, потому что посадил целый сад, и теперь в каждой яблоне есть частица его души. Какие-нибудь безыскусные и утешительные вещи объяснял мальчишке Семён – простыми, понятными словами, как он умеет.

Сад и правда выглядел ухоженным и аккуратным. Идиллию места нарушало лишь мёртвое женское тело, которого не должно было здесь быть.

Сыщик прикрыл глаза и вдохнул густой, горьковатый запах полыни. Оказывается, её отваром опрыскивают деревья от вредителей. Терпкий аромат вдруг перенёс Митю на четыре года назад. Туда, где так же пахло полынью. И ещё корицей. Странное, нелепое сочетание. Впрочем, весь день тогда вышел странным и нелепым…

…Первый бой после двух недель довольно бестолковой учёбы. Внезапное наступление. Фельдфебель Ефимов раскатисто орёт: «Стройся!» И откуда столько мощи в его впалой грудной клетке и прокуренных лёгких? Фельдфебель курит не переставая. Даже сейчас, когда бегает перед шеренгой «гороховых» [45] солдатиков и придирчиво осматривает их разномастные ряды. Выпускает клуб дыма и тут же отдаёт короткие команды: «Ремень! Фуражка! Винтовку как держишь? Поправить!»

И через пару минут: «На изготовку! Огонь!»

Они стреляют. Ветер в их сторону. От дыма начинают слезиться глаза. Митя дёргает стебель затвора своей «мосинки» – вверх, назад, вперёд, вниз. Всё, как учил фельдфебель. Второй выстрел. Вверх-назад-вперёд-вниз. Третий. После пятого наполнить магазин.

Ефимов истошно орёт: «В атаку!» И они бегут. И рядовой Канищев, который бежит слева и на шаг впереди, оборачивается к Мите, подмигивает карим глазом и щербато улыбается: «Щас мы им вмажем!»