Визионер
Шрифт:
Её прямые чёрные волосы напоминают конскую гриву. Но на ощупь оказываются на удивление шелковистыми. От них пахнет полынью и корицей. Этот запах успокаивает и будоражит, кажется одновременно родным и загадочным.
У неё сухие потрескавшиеся губы. Митя отвечает на поцелуй, прижимает к себе горячее, высушенное солнцем тело. Оно как будто состоит из одних мышц и жил, но под его напором внезапно становится мягким и гибким – плавится, течёт, уступает.
Эта податливость будит в Мите какие-то отчаянные, звериные инстинкты. Как будто всё пережитое за последние часы, все скопившиеся эмоции, все застрявшие в голове слова, все истлевшие в пепел чувства вдруг разом собрались в тугой ком и требуют немедленного выхода. В венах начинает бурлить кипяток, и с этим бешеным круговоротом приходит осознание единственно верной мысли.
Живой! Чёрт возьми, я живой!
Мир вокруг взрывается, обретает краски, звуки, запахи. И удивительную чёткость. Глаза женщины распахнуты, рот приоткрыт, над верхней губой выступили крохотные капельки пота. На загорелой груди блестит крохотный прозрачный восьмигранник святого Диоса на тонкой цепочке.
Митя рывком задирает широкую юбку Крины, одним движением расправляется с лишней одеждой. Не осталось никакой нежности. Лишь животное, яростное желание жить. Давать жизнь. Выплёскивать её из себя. Вколачивать в каждую клеточку этого упругого смуглого тела.
Горите все в аду, я живой!
Исступление. Вспышка. Эйфория.
Когда Митя приходит в себя, девушки уже нет рядом. Он одевается, идёт вниз и находит за столом доктора. Забирает у того стакан и залпом допивает то, что осталось. Напиток омерзительно приятен и крепок.
Доктор пристально разглядывает Митино лицо.
– Дай угадаю, – говорит он. – Первая?
– Да, – отвечает Митя. Кажется, это единственное слово, которое он произнёс сегодня.
– Да ты счастливчик! – смеётся Глеб. – Два боевых крещения в один день.
Он ловко разливает из бутылки по двум стаканам и пододвигает Мите: «Будем живы!»
– Адреналину надо давать выход, – поучительно говорит доктор. – Лучшие способы – пахать до изнеможения, лечь с женщиной или убить врага. Но третий ты, кажется, ещё не пробовал?
– Пока не довелось.
– Сколько тебе лет, солдат?
– Двадцать один. И я Дмитрий Самарин, – отвечает Митя.
Он ищет глазами Крину. Она стоит за прилавком и режет овощи, не обращая никакого внимания на гостей.
Глеб перехватывает Митин взгляд и слегка мрачнеет.
– Позволь дать совет, Митя, – говорит он. – Будь ей благодарен, но не влюбляйся.
– Я и не…
– …собирался. Я вижу. Она всегда останется первой. Но не единственной. Ты не женишься на ней, не будешь дарить ей цветы, вы не обвенчаетесь, и она не родит тебе детей. И она об этом прекрасно знает.
– Но…
– Жалеть её тоже не надо. Вообще забудь про жалость, пока ты на войне. Живи здесь и сейчас. Этой минутой, этим мгновением.
– Все врачи такие циники?
– Не самый плохой способ уцелеть. Ты жить хочешь? Хочешь вернуться домой?
– Хочу.
– Не верю.
– Хочу, чёрт побери!
– Тогда не раскисай, как гимназистка. Завтра будет легче. Пей.
И они пьют.
В следующие недели Митя наведывается в крохотную харчевню ещё два раза.
На третий вместо дома обнаруживает свежее пепелище.
Имя Крина с их причудливого языка переводится как «лилия».
Цветы лилии пахнут совсем по-другому. Резко и приторно…
– Митя! Ты уснул, что ли? Эй!
Дмитрий открыл глаза. Надо же, и вправду задремал. Перед лицом, слегка расплываясь, маячила кудрявая голова Шталя.
– Я говорю, мы закончили. Можно ехать. Виноград будешь?
Глеб размахивал «трофейной» гроздью.
– Не трогай вещдок, – проворчал Митя. – Мало ли какая там зараза.
– Один раз живём! – засмеялся Глеб, отщипнул виноградину и закинул в рот.
Четыре года прошло со дня знакомства. А как был циником, так и остался.
Глава 7,
в которой что-то в мире начинает меняться
Соня по вновь сложившейся привычке проснулась рано.
Удивительно всё-таки получается. В Москве так трудно встать с кровати, хотя вокруг множество звуков. Шумят машины, начинают звенеть трамваи, прислуга ходит по дому и гремит посудой… А всё равно лежишь и притворяешься до последнего в надежде, что удастся ещё вздремнуть.
А тут, за городом, так тихо, а глаза сами поутру открываются. Соня посмотрела на часы – почти шесть. Потянулась, прогоняя остатки сна, прислушалась. Тишина. Только за окном щебечут птички. Но она за месяц так привыкла к их пению, что воспринимала как неощутимый фон. Так же и со сверчками вышло. В первую ночь в усадьбе Абрамцево Софья не могла уснуть – казалось, что стрекотание идёт прямо из-под кровати. А теперь их и не слышно совсем.
Ко всему привыкаешь. К размеренной дачной жизни – очень быстро. Тут всё подчинено незатейливому распорядку, без строгости и педантизма. Никто никуда не спешит, не срывается с места, не устраивает внезапных выходок. Развлечения просты и безыскусны. Да и много ли развлечений в загородном доме посреди леса?
Можно пойти по землянику или вместе с Лёликом собирать гербарий. Трав и полевых цветов вокруг множество, и Соня с удовольствием помогала брату в составлении коллекции.
Можно собраться семьёй на пикник возле речки Вори. Она тут совсем рядом – пять минут небыстрым шагом. Милое дело – валяться на расстеленной скатерти, пить холодный морс с пирожками и наблюдать, как помощник тёти Саши Фёдор ловко чистит только что пойманную рыбу и кидает её в котелок, бурлящий на костре. Уха у него получалась чудесная – густая, дымная, с еле уловимым, но не отталкивающим запахом тины. И почему-то именно на природе есть эту уху было вкуснее всего – деревянной ложкой, пристроив жестяную миску на коленях и отламывая большие куски пахучего деревенского хлеба. И даже мама (что удивительно) на такое небрежение этикетом не сердилась, а смотрела благодушно.
Мама хотя бы перестала причитать и постоянно виться вокруг Сони, как в первые дни. Видимо, поняла, что здоровье дочери уверенно улучшается и с аппетитом у неё всё в порядке. А раз так, то некоторыми правилами можно и пренебречь, чем Софья невозбранно пользовалась. Ну забыла перчатки и чулки надеть, что такого? Ну подол травой испачкала, чепуха какая. Главное, шляпку не забыть. Насчёт шляпки у мамы, видимо, был особый пунктик. Но это и стерпеть можно, тем более что облезлый нос никакую девушку не украшает. И чешется ещё.
В жаркие дни вместе с мамой и тётей Сашей они ходили плавать на ту же речку, где Фёдор обустроил кабинку для переодевания и отгородил купальню. И от кого, спрашивается, прятаться? До деревни пара километров по реке, местные там и купаются, а чужие на территорию усадьбы не заходят. Но мама настояла – мол, надо блюсти приличия. Один вопрос – перед кем?
Мама и плавание считала моветоном. Заходила в воду лишь по колено и дочери пыталась запретить погружаться глубже. Но тут уже Соня взбунтовалась. Да что же такое! Плавать она умела не очень хорошо и далеко забираться не рисковала. Но вода была такой прохладной и освежающей, а руки с каждым разом становились сильнее и держали её на поверхности всё лучше. Так что Соня гребла, пока хватало сил, под возмущённые причитания Анны Петровны на берегу.