Чтение онлайн

Я стояла в саду, которому не должно быть места.

Кристаллические розы взбирались по шпалерам из застывшей молнии, их лепестки звенели гармониями, слишком чистыми для человеческого слуха. Я заглянула в один цветок — и увидела не своё лицо, а осколки: мою руку, тянущуюся к чему-то, губы, произносящие слова, которых я никогда не говорила, глаза, сияющие серебром силы, о которой я не помнила. Образы менялись с каждым вдохом, показывая разные углы моментов, которые могли быть воспоминаниями — а могли быть ложью.

Дорожки из полированного обсидиана извивались между клумбами, где серебряные маки росли рядом с полуночными орхидеями. Их стебли переплетались в узоры, от которых начинала болеть голова — геометрия, не принадлежащая ни одной земной математике. Когда я шагнула вперёд, камни под ногами пошли кругами, словно я потревожила поверхность вертикального пруда.

Воздух имел вкус зимнего утра и сдержанных обещаний. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то большим, чем воздух — ожиданием, возможно, или эхом смеха из лет, которые у меня отняли.

Небо над головой не могло решить, чем ему быть. Полуночная синь растекалась в жемчужно-серый, который трескался золотыми прожилками, прежде чем снова возвращаться во тьму. Звёзды пульсировали в ритме моего сердца, становились ярче на вдохе, тускнели на выдохе. Они не складывались ни в одно знакомое созвездие. Они складывались в слова — на языках, которых я никогда не учила, но каким-то образом понимала.

Добро пожаловать домой. Добро пожаловать обратно. Мы скучали по тебе.

— Это не настоящее.

Слова завибрировали в груди — аккорд, сыгранный сразу на дюжине струн. Звук не отразился эхом. Он осел на сад, моё сомнение повисло на паутине, как роса. В каждой капле отражалось лицо, почти узнаваемое как моё.

Семь лет — глаза распахнуты от удивления. Двенадцать — рука тянется к чему-то за пределами кадра. Семнадцать — серебряные слёзы оставляют светящиеся дорожки по щекам. Сейчас— потерянная между той, кем была, и той, кем становилась.

Образы растворились, когда я моргнула. Но их тяжесть осталась, давя на грудь, словно чьи-то ладони пытались вытолкнуть что-то наружу — или втянуть внутрь.

Движение на периферии зрения. Не резкое — здесь ничто не двигалось резко. Всё текло, как мёд по стеклу, медленно и неизбежно.

Он появился из пространства между двумя зеркалами, висящими в пустоте — их держал воздух, решивший стать твёрдым ради этой единственной цели. Сначала плечо, затем рука, затем весь он шагнул сквозь них, будто дверные проёмы были лишь предложением, а не необходимостью.

Змей исчез. На его месте стоял молодой мужчина, похожий на того, кого я видела мгновение назад, но немного старше — и в груди болезненно сжалось узнавание, которому разум не мог дать имени.

Его волосы были серебряными — но не седыми, как у Мелоры. Это было сырое, болезненное серебро свежей раны, движущееся так, словно жило собственной жизнью. Черты лица — слишком острые, скулы и линия челюсти, красота, обещающая сломать и не заметить этого. Прекрасный — да. Но прекрасный так же, как прекрасна буря. Как прекрасны сломанные вещи, когда ловят свет под нужным углом.

Одежда будто была выкроена из самой тени, текла, как жидкость, когда он двигался. Ни украшений, ни отделки. Ему это было не нужно. Его присутствие само украшало пространство, делало всё вокруг более настоящим по сравнению с ним.

Но его глаза.

Настоящие звёзды горели в пустоте его взгляда, созвездия вращались, когда он наклонял голову. Смотреть в них было всё равно что падать вверх — гравитация переворачивалась, и мне пришлось вжать пальцы ног в ненадёжную землю, чтобы не уплыть.

— Ауреа.

Одно слово. Два слога. Целая жизнь ожидания, сжатая до формы моего имени.

Моё тело узнало этот голос, даже если разум отрицал. Каждая клетка выстроилась к звуку, как цветы к солнцу. Серебряные узоры на руках вспыхнули так ярко, что отбрасывали тени — невозможные в месте, созданном из света и отражений.

— Не…

Я хотела сказать не подходи ближе, но слова растворились, не успев родиться. Здесь ложь не могла принять форму. Даже ложь самой себе.

Он двинулся ко мне — не просто шёл. Он тек по стеклянной земле. Серебряные розы расцветали в его следах и рассыпались пылью через удар сердца.

— Ты знаешь, где находишься?

Его голос здесь уже не был ни змеиным шёпотом, ни смехом мальчика из возвращённых воспоминаний. Этот голос принадлежал тому, кто научился говорить по краям крика, кто веками репетировал слова перед пустыми зеркалами, не имея слушателя.

— Сон.

— Нет. — Он остановился на расстоянии вытянутой руки, и эта дистанция казалась одновременно бесконечной и ничтожной. — Сны — это то, что разум создаёт, чтобы разобрать мусор прожитого дня. Это — память. Моя память. Твоя память. Память о том, что мы создали вместе до —

— До Раскола.

Что-то дрогнуло в его звёздных глазах. Боль — возможно. Хотя на его лице это больше походило на поклонение.

— Ты начинаешь вспоминать.

— Обрывки. Фрагменты. Ничего, что складывалось бы в смысл.

— Тогда позволь мне показать.

Он протянул руку ладонью вверх. Пальцы были неподвижны, хотя я уловила дрожь в голосе. Кожа казалась бледной, как лунный свет; под ней проступали вены, несущие не совсем кровь — скорее жидкий звёздный свет.

Я смотрела на протянутую руку. В реальном мире я бы анализировала, сомневалась, нашла бы семнадцать причин отказаться. Но здесь, в пространстве между сном и явью, между памятью и забвением, действовали иные законы.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись его, сад взорвался воспоминанием.

Девочка с серебряными лентами в волосах смеётся, гоняясь за световыми духами по кристальным коридорам. Её ладони оставляют морозные узоры на каждой поверхности — прекрасные и мимолётные, как дыхание на стекле.

Та же девочка — старше — стоит на границе миров, пока мальчик с полуночными глазами наблюдает за её работой.

— Я могу переходить, когда захочу, — говорит она, гордая, как любая принцесса. — Завесы — всего лишь условность для таких, как я.

Ещё старше — она учит этого мальчика видеть промежутки между отражениями, понимать, как реальность складывается сама в себя. Его рука в её, когда она впервые тянет его сквозь зеркало, его изумлённый вдох разносится эхом через семнадцать измерений.