Чтение онлайн

К моему удивлению, он был в библиотеке.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказала я, и как всегда в минуты смущения мой голос звучал высокомерно. Он заметил это, потому что улыбка промелькнула на его губах, а в глазах появился веселый блеск.

— Будьте так любезны, присядьте, мадемуазель Лоусон. Я вижу, вы взволнованы.

Я сразу же оказалась в невыгодном положении, потому что менее всего мне хотелось выдать свои чувства, которые я и сама до конца не понимала. Уделять столь много внимания нарядам было вовсе мне несвойственно.

— Ни в коем случае, — сказала я. — Я просто пришла поблагодарить вас за то, что вы прислали мне платье взамен моего, и сказать, что я не могу его принять.

— Значит, его уже доставили. Оно вам не подошло?

— Я... не могу этого сказать. Я его не примеряла. Вам не следовало этого делать.

— Позвольте не согласиться с вами.

— Нет-нет. Мое платье было очень старое. Оно у меня уже давно, а это...

— Я вижу, оно вам не нравится.

— Я вовсе не это хочу сказать. И вновь, услышав суровые нотки в моем голосе, он улыбнулся.

— Да? Тогда о чем же вы?

— Я повторяю, что не могу принять этот подарок.

— Почему же?

— Потому что в этом нет необходимости.

— Послушайте, мадемуазель Лоусон, будьте откровенны и скажите, что не можете принять... э-э... наряд, поскольку считаете это не совсем приличным — правильно я понял?

— Я вовсе так не думала. С какой стати?

Он опять сделал этот типично французский жест, который мог означать что угодно.

— Я не знаю. Представления не имею, что у вас на уме. Я просто пытаюсь найти причину, по которой вы не желаете принять возмещение за вещь, испорченную в моем доме.

— Но это же п л а т ь е...

— Чем платье отличается от любой другой вещи?

— Это чисто личная вещь.

— Ах! Вот в чем дело! Чисто личная! А если бы я испортил один из ваших драгоценных растворов, вы бы позволили мне заменить его? Или это действительно оттого, что это платье... то, что вы надеваете на себя... нечто интимное, скажем?

Я не могла смотреть на него: меня беспокоила странная теплота его взгляда.

Глядя куда-то мимо, я произнесла:

— Не было нужды заменять платье. Во всяком случае,, зеленый бархат гораздо дороже того, который вы пытаетесь мне возместить.

— Трудно оценить стоимость. Очевидно, черное платье было намного дороже вам. Вы были так расстроены, потеряв его, и не хотите принять это.

— Вы делаете вид, что не понимаете меня.

Он неожиданно приблизился ко мне и положил руку на мое плечо.

— Мадемуазель Лоусон, — сказал он мягко, — мне будет крайне неприятно, если вы откажетесь принять это платье. Ваше было испорчено моей дочерью, и я желаю возместить потерю. Будьте так любезны, примите его.

— Что ж, если вы расцениваете это так...

Его рука соскользнула с моего плеча, но он все еще стоял совсем близко. Я чувствовала себя неловко, но сердце мое переполняло невыразимое счастье.

— Значит, вы примете этот скромный дар. Вы очень великодушны, мадемуазель Лоусон.

— Это вы великодушны. Не было необходимости...

— Я повторяю, это было абсолютно необходимо.

— ...Возмещать его таким экстравагантным путем.

Он вдруг рассмеялся. — Я никогда не слышала, чтобы он раньше смеялся так: в его смехе не было ни горечи, ни насмешки.

— Я надеюсь, — сказал он, — что когда-нибудь я буду иметь счастье увидеть это платье на вас.

— У меня очень мало возможностей носить такую роскошную вещь.

— Но раз это платье — как вы выразились — столь экстравагантно, видимо, придется создать такую возможность.

— Не понимаю, каким образом, — ответила я; чем больше я пыталась скрыть обуявшие меня чувства, тем холоднее звучал мой голос. — Я могу лишь сказать, что необходимости в этом не было, но все же это очень любезно с вашей стороны. Я принимаю платье и благодарю вас за щедрость.

Я направилась к двери, но он опередил меня и открыл ее, склонив голову так, что я не могла видеть выражение его лица.

Когда я поднималась в свою комнату, противоречивые чувства захлестывали меня. Будь я мудрее, мне бы следовало в них разобраться, но мудрости-то мне и не хватало.

Мой интерес к графу и жизни замка придал моей жизни такую остроту, что каждое утро я просыпалась в состоянии ожидания, я говорила себе, что именно в этот день я смогу узнать что-то новое, могу лучше понять его, и может быть, найти ключ к разгадке тайны, которая столь занимала меня — убийца ли он или жертва клеветы?

Потом он вдруг, без предупреждения, уехал в Париж, и мне сказали, что граф вернется как раз к Рождеству, когда в замке ожидаются гости. Я подумала, что буду находиться в гуще событий, глядя на них со стороны.

Я с энтузиазмом принялась за новые обязанности, и с радостью обнаружила, что Женевьева никоим образом не сопротивляется мне, а в самом деле стремится изучать английский язык. Мысль о том, что ее отошлют в школу, пугала ее, но до этого было слишком далеко, чтобы воспринимать ее как реальную угрозу. Она расспрашивала меня об Англии во время наших поездок, и мы даже находили удовольствие в беседах на английском языке. Она брала уроки у кюре, и хотя кроме нее никто с ним не занимался, она часто встречалась с детьми Бастидов по дороге к дому священника. Я считала, что общение с другими детьми пойдет ей на пользу.

Однажды, -когда я работала в галерее, туда пожаловал Филипп. В отсутствие графа у него даже появилась другая осанка. Сейчас он походил на бледную тень своего кузена, но привыкнув к мужественному облику графа, я вновь поразилась слабости — почти женственности — Филиппа.

Он спросил, как продвигается работа, одарив меня обаятельной улыбкой. Казалось, он излучал доброжелательность.

— Вы воистину настоящий мастер, — прокомментировал он мою работу.

— Здесь требуется не только умение, но и любовь к этому занятию.

— И, конечно, профессионализм.

Он стоял перед картиной, которую я уже отреставрировала.

— Такое чувство, что протяни руку и дотронешься до этих изумрудов, — сказал он.

— Это заслуга художника, а не реставратора.

Он продолжал задумчиво смотреть на картину, и я вновь ощутила его глубокую любовь к замку и всему, что с ним связано. Я бы тоже так чувствовала, будь я членом этой семьи.

Филипп внезапно обернулся и перехватил мой взгляд. Вид у него при этом был слегка озадаченный, будто он решал, высказать ли то, что у него на уме. Затем он быстро произнес: