Чтение онлайн

— Мне вполне понятны ваши чувства. Вы далеко не единственный человек в здешних краях, кто испытывает неприязнь к графу.

— Что ему до этого места? Он здесь почти не бывает, предпочитая свой дом в Париже. Он не удостаивает нас своим вниманием. Я работаю на него, потому что обязан и стараюсь его не видеть и не думать о нем. Вы вскоре почувствуете то же самое. Наверное, уже почувствовали.

Внезапно он запел; у него был приятный тенор, и пел он с большим чувством:

«Чем мы хуже богачей?

Разве тем, что мы бедней?

Чтоб на грош обогатиться,

Надо целый день крутиться.

Но при этом, без сомненья,

Не грозит нам разоренье.»

Песня кончилась, и он, улыбаясь ждал, что я скажу.

— Мне понравилось, — сказала я.

— Очень рад; мне тоже.

Он так пристально смотрел на меня, что я сразу тронула лошадь с места. Голубка пошла галопом. Жан-Пьер догонял меня. Вскоре мы вернулись в Гейяр.

Проезжая мимо виноградников, я заметила графа. Он, видимо, только что вышел из дома управляющего. Он склонил голову в приветствии, когда увидел нас.

— Вы хотели видеть меня, господин граф? — спросил Жан-Пьер.

— В другой раз, — ответил граф и поехал дальше.

— Вы должны были быть здесь, когда он заходил? — спросила я.

— Нет. Он знал, что я уехал в Сен-Вальен. Я направился туда по его распоряжению.

Он был удивлен, но когда мы проходили мимо дома управляющего, оттуда вышла Габриэль. Щеки ее пылали, и она выглядела очень хорошенькой.

— Габриэль, — позвал Жан-Пьер. — Я привез мадемуазель Лоусон.

Она улыбнулась несколько рассеяно, как мне показалось.

— Я вижу, заходил граф, — сказал Жан-Пьер изменившимся голосом. — Что ему было нужно?

— Посмотреть некоторые расчеты... и все. Он придет в следующий раз, чтобы поговорить с тобой.

Жан-Пьер нахмурился и продолжал смотреть на сестру.

Мадам Бастид встретила меня, как обычно, радушно, но пока я гостила у них, я заметила, как рассеянна была Габриэль, и что даже Жан-Пьер был не в настроении.

На следующее утро в галерею вошел граф.

— Как продвигается работа? — спросил он.

— Вполне удовлетворительно, как мне кажется, — ответила я.

Он насмешливо посмотрел на картину, над которой я работала. Я показала на растрескавшуюся и потерявшую цвет поверхность и пояснила, что краска очевидно покоробилась из-за лака.

— Не сомневаюсь в правильности ваших выводов, — небрежно произнес он. Меня также радует, что не все свое время вы проводите за работой.

Я догадалась, что он намекал на то, что видел, как я прогуливалась верхом, когда мне надлежало работать в галерее, и пылко возразила:

— Мой отец всегда говорил, что не следует работать после обеда. Работа требует большой сосредоточенности, а когда проработаешь все утро, необходимой бодрости уже нет.

— Вчера, когда мы встретились, вы показались мне необыкновенно бодрой.

— Бодрой? — с глупым видом повторила я.

— Во всяком случае, — продолжал он, — было похоже, что достопримечательности за пределами замка вам так же интересны, что и те, которые в его стенах.

— Вы имеете в виду мою прогулку верхом? Вы сами сказали, что я могу кататься, когда есть возможность.

— Я рад, что вы находите возможности... и друзей, с которыми их можно разделить.

Я была в изумлении. Конечно, он не может возражать против моей дружбы с Жан-Пьером.

— Очень мило, что вас занимает, как я провожу свое свободное время.

— Да, вы знаете, я очень беспокоюсь за... свои картины.

Мы шли по галерее, рассматривая их, но мне казалось, что не они занимают его мысли; видимо, ему не понравились мои поездки — не из-за Жан-Пьера, а из-за того, что мало времени уделяла работе. Эта мысль меня возмутила. Я представила предстоящий объем работ, но конечно, если бы я завершила реставрацию быстро, мне бы уже не пришлось жить в замке, и я перестала бы быть обузой для дома.

У меня вырвалось:

— Если вы не удовлетворены скоростью моей работы...

Он повернулся, будто обрадовался; на лице его была улыбка:

— Откуда у вас такие мысли, мадемуазель Лоусон?

— Я думала... мне показалось...

Он слегка склонил голову набок. С его помощью я открывала в себе такие черты, о существовании которых и не подозревала. Он словно говорил:

«Смотри-ка, как быстро ты обижаешься! Почему? Не потому ли, что чувствуешь себя уязвимой... очень уязвимой?»

— В таком случае, — растерянно продолжала я, — вы довольны тем, что я делаю?

— Ваша работа выше всяких похвал, мадемуазель Лоусон.

Я вернулась к своей картине, а он все расхаживал по галерее. Я не заметила, когда он вышел и тихо затворил за собой дверь.

Все оставшееся утро я не могла работать спокойно.

Женевьева подбежала ко мне, когда я направлялась к конюшне.

— Мадемуазель, вы поедете со мной в Каррфур?

— В Каррфур?

— Это дом моего деда. Если вы не согласитесь, мне придется взять кого-то из грумов. Я собираюсь проведать дедушку. Я уверена, ему захочется познакомится с вами.

Если я и была склонна отказаться от такого невежливого приглашения, то упоминание о ее деде решило все.

Из разговоров с Нуну и дневников Франсуазы в моем сознании сложился образ аккуратной девочки с невинными секретами и прелестными манерами. Невозможно упустить случай познакомиться с отцом этой девочки и увидеть дом, где протекала жизнь, описанная в дневниках.

Женевьева сидела в седле с изяществом и непринужденностью, возможными только у тех, кто с детства приучен к верховой езде. Время от времени она показывала мне ориентиры, а в одном месте остановилась, чтобы мы могли издали полюбоваться замком.

Это было впечатляющее зрелище; отсюда лучше была видна симметричность старинных зубчатых стен с узкими бойницами; массивные опоры, цилиндрические башни с острыми коническими крышами. Кругом раскинулись виноградники; видны были шпиль церкви и ратуша, стоявшие словно безмолвные стражи.

— Вам нравится? — спросила Женевьева.

— Великолепный вид.

— Все это принадлежит папе, но никогда не будет принадлежать мне. Мне следовало быть мальчиком. Тогда папа был бы мной доволен.

— Если вы хорошо будете себя вести, он будет доволен вами, — нравоучительно изрекла я.