Чтение онлайн

Вчера Фабио прошел по грани собственных моральных принципов, грубо использовав Дамиану в своих целях. А уж в том, что касается допустимого в отношении честной девицы поведения, грань неоднократно перешел. Какой уж тут покой. Ему надо было или наверняка удостовериться, что все и впрямь в порядке, или же как-то уладить ситуацию, если все не в порядке вовсе. Так что, когда Дамиана в очередной раз зашла к нему и принесла пресловутый чай, он попросил:

— Дамиана, будь добра, задержись на минутку.

Она на мгновение растерянно замерла, прежде чем, сделав книксен, ответить:

— Да, ваше сиятельство, — и тут же вспыхнула краской смущения.

Фабио обеспокоенно нахмурился и почесал нос, подумав, что совершенно правильно решил поговорить с ней: стоило лишь обратиться к ней не с обычным господским приказом, как стало понятно, насколько это неловкая для Дамианы ситуация. Хуже того — еще и пугающая, это Фабио тоже прекрасно почувствовал, и ему тут же сделалось нестерпимо стыдно за все, что он себе вчера позволил.

— Миа… — осторожно начал Фабио, — я хотел бы надеяться, что ты не сочла мое поведение по отношению к тебе неподобающим. А если все же сочла — искренне принести тебе извинения. Я вижу, что ты прекрасно понимаешь, в какие я угодил… затруднительные и крайние обстоятельства. Я тебе безмерно благодарен за понимание и за то, что помогла мне в трудную минуту. И все же хотел бы лишний раз заверить, что не собираюсь позволять по отношению к тебе ничего неподобающего.

— Ну что вы, ваше сиятельство, я правда понимаю, — тут Миа замялась, а потом неловко продолжила: — Это всего лишь один раз, не всегда же за вами стражники гоняются.

После такого ответа недоразумение можно было считать исчерпанным, однако чаемое Фабио спокойствие не желало приходить ни в какую. Его терзало очень знакомое скребущее, как маленькие коготки, чувство несоответствия сказанного тому, что человек думает и ощущает внутри себя. С переживаниями Дамианы что-то было вовсе не так, и он снова потер нос и задумчиво уставился на служанку, пытаясь сообразить, в чем дело. Чуял Фабио совсем уж странное и откровенно нехорошее: горечь и обиду на судьбу, разочарование собой и собственной жизнью, которые он узнал безошибочно, потому что и ему самому эти чувства были прекрасно знакомы. И ему приходило в голову только одно объяснение, почему Дамиана испытывала сейчас все это. Потому что она служанка и простолюдинка, неодаренная — и господа всегда считают свои желания и свое мнение выше ее. Она живет так с рождения и ничего другого не знает, но это не значит, что ее радует такая жизнь.

— Спасибо, что понимаешь, Миа, — повторил он, а потом осторожно продолжил: — Я знаю, что разные господа думают очень разные вещи по поводу того, что им дозволено и не дозволено в отношении простолюдинов и слуг. Я думаю, что пока ты находишься в моем доме, я отвечаю перед тобой так же, как и ты передо мной. И никто не имеет права делать с тобой ничего против твоей воли — ни я, ни кто бы то ни было еще. Надеюсь, ты останешься здесь надолго, а между нами все будет по-прежнему.

— Благодарю, ваше сиятельство. Вы очень добры, — ответил она, и Фабио выдохнул с некоторым облегчением.

Вот теперь, пожалуй, недоразумение и впрямь исчерпалось. По крайней мере, он почувствовал вместо досады ее искреннюю благодарность.

— Не за что, Дамиана. Можешь идти, — ответил Фабио, улыбнувшись ей, и взял с прикроватной тумбочки книгу и чашку чая.

Впрочем, когда служанка ушла, читать у него не вышло вовсе. Чаю тоже не хотелось, хотелось кофе, чтобы хоть как-то взбодриться и разогнать плавающую в голове унылую муть, но он и так выпил за сегодня две чашки. Отчего-то вместо того, чтобы успокоиться, Фабио только сильнее разволновался. И, возвращаясь мыслями к их разговору, ударялся в какие-то совсем уж мрачные дебри размышлений об устройстве человеческой жизни и общества.

Среди дворян граф делла Гауденцио давно прослыл "человеком широких взглядов": он никогда не смотрел на титулы, легко общался и даже заводил приятельские отношения с простолюдинами — да с тем же Никколо из стражи, который так некстати узнал его на складе. Тот был сыном каброя из военных и пошел по стопам отца, хотя с даром Никколо повезло заметно меньше, но Фабио не обращал внимания и на это: стражник честно нес свою службу и всегда был готов помочь делом, если потребуется — и эти качества для синьора делла Гауденцио были куда важнее сильного магического дара, к тому же он считал их и более редкими. Потому с нелюдимым и немногословным Никколо они удивительно легко нашли общий язык.

Многие извиняли ему подобное небрежение условностями, списывая его на молодость, хотя дело было, разумеется, вовсе не в ней — просто синьор Фабио делла Гауденцио благодаря своему дару очень хорошо знал, что люди чувствуют совершенно одинаково, вне зависимости от того, одарены они магией или нет. И оскорбление задевает зеленщицу на рынке так же, как и баронессу. Вот только за оскорбление баронессы хама немедленно вызовут на дуэль ее муж, брат или кавалер. А зеленщице придется проглотить его молча, если оно прозвучало из уст благородного господина.

При всем этом синьор Фабио принципиально никогда не заводил никаких романов с прислугой — хотя с кем только синьор Фабио ни заводил романов, о его широких взглядах на женские прелести также было известно всей Вентимилье. Но Фабио попросту не мог себе представить, как будет делать непристойные предложения девушке, которая от него впрямую зависит, которая не посмеет ему перечить, которая станет слушаться не потому, что согласна добровольно, а потому что он имеет право и возможность в любой момент выставить ее на улицу. Того, что он устроил с Дамианой, ему оказалось достаточно, чтобы совершенно известись, хотя и обстоятельства были крайними, и она согласилась вполне искренне, без принуждения.

Пожалуй, только то, что Фабио смог ощутить ее искреннее сопереживание и готовность помочь, и успокаивало его совесть. Однако обычно, покушаясь на целомудрие прислуги, можно было почувствовать совсем иное: страх, унижение, покорность, тщательно скрываемую неприязнь, ту самую досаду на судьбу, которую испытывала сегодня Дамиана. И Фабио было до отвращения противно представлять, как он чувствует все это, обнимая или целуя девушку — и продолжает обнимать и целовать. Другие господа, не имеющие его дара, не чувствовали, а раз так, могли себе позволить вовсе не думать, что у симпатичных служаночек бывают переживания, и смело обжимать их по углам. Фабио подобного себе позволить не мог и был благодарен своему магическому дару за то, что не превратился в такую же благородную сволочь, которой плевать на жизнь и чувства всех, у кого не стоит "делла" перед фамилией.

Впрочем, иным было плевать вне зависимости от титула, и от своих жен они хотели такого же беспримерного подчинения, как от служанок. Думать об этом было совсем тоскливо, потому что Фабио хотел совсем другого — и получить этого другого, как он убедился за последние годы, не мог категорически. Так что к своим двадцати трем приобрел в свете устойчивую репутацию заядлого холостяка и бабника, причем все вокруг были свято уверены, что причиной всему — любовная драма, разбившая сердце юного графа делла Гауденцио.