Чтение онлайн

Эта популярная сплетня давно сидела у Фабио в печенках, однако поделать он с ней ничего не мог — история была до отвращения живучей. Потому синьору делла Гауденцио то и дело приходилось отбиваться от не слишком, по его мнению, здорового внимания юных синьорин, вообразивших Фабио трагическим героем своего романа.

Впечатленные девушки неизменно выбирали для подобных разговоров какой-нибудь особо романтический момент — то есть, такой, когда Фабио предпочел бы вообще ни о чем не говорить, а на такие темы — особенно, желая уделить внимание более приятным вещам, вроде поцелуев. Когда летняя темнота дышит влажной прохладой и ароматами цветов, небо над головой ясное и звездное, а балкон герцогского дворца тих и пуст, и из-за плотно закрытых дверей лишь едва доносится шум бала, право слово, если уж и вести разговоры, то хотя бы о красотах тревизской ночи, а еще лучше — о красотах дамы, которую ты нежно держишь за руку. Однако прелестное черноглазое и черноволосое создание по имени Квинтина имело свое мнение на этот счет.

— Ах, дорогой граф, — она посмотрела на него своими темными, кажущимися совсем черными в темноте, глазами, и даже не будь он эмпат, Фабио бы понял, как много романтических бредней роится сейчас в ее прелестной головке, по этим глазам и прижатым к груди рукам. — Я знаю, что вы чувствуете себя обреченным на одиночество из-за того, что жизнь была к вам жестока и некоторые из дам тоже не были добры. Но как бы я хотела вам показать, что не все женщины таковы.

"О небеса, Тина, милая, только не это" — мысленно простонал Фабио. Однако стенать было поздно, следовало что-то делать. Обижать синьорину Квинтину ему совершенно не хотелось, целовать, впрочем, уже тоже. Хотелось отправить ее домой к родителям и посоветовать виконту и виконтессе делла Пьяджи прятать от дочери подальше любовные романы, а вместо них выдавать для чтения ботанические справочники, географические атласы и другие полезные вещи.

— Синьорина Квинтина, поверьте мне, чтобы ни болтали в свете, на деле все совсем иначе, — Фабио не слишком верил, что даже с его способностями к убеждению подобные разговоры возымеют действие на ее переполненный фантазиями невинный ум, но все же попытался следовать принципу "честность — лучшее оружие". — А вы, безусловно, вовсе не таковы, как иные коварные дамы, и полны искреннего ко мне сочувствия. Потому мне не хотелось бы быть жестоким к вам и разбивать ваше сердце, — он вздохнул и с трудом удержался от желания возвести глаза к звездному небу с мыслью: "О господи, что я несу". Впрочем, что именно он нес, было менее важно, нежели то, что Тина сейчас должна была почувствовать. А именно — его понимание и искреннее расположение, сугубо приятельское.

Так быстро синьорина Квинтина, однако, не сдалась, и все так же возвышенно, с сочувственным вздохом сказала:

— Я понимаю, что вы не хотите вспоминать трагические страницы прошлого, но знайте, что я буду помнить о вас и всегда готова поддержать в трудную минуту, когда вы ощутите себя слишком одиноко. Ведь каждому нужна своя тихая гавань в бурном житейском море.

— Благодарю вас, синьорина Квинтина, вы очень щедры и добры ко мне, — ответил Фабио, немедленно подумав о том, что с таким накалом романтических страстей гавань вряд ли получится тихой, а также — что оную гавань, при наивности и впечатлительности виконтессы, с легкостью захватят первые попавшиеся пираты. И если Фабио твердо намерен отказаться от "поддержки в трудную минуту", то кто-нибудь другой ею с превеликим удовольствием воспользуется. У него в голове неожиданно вспыхнула недурная, на первый взгляд, идея, и он тут же предложил: — Но давайте, право, не будем больше о печальном сейчас. В конце концов, мы приехали на праздник, пойдемте обратно к гостям, танцевать и беседовать, — после чего галантно подставил ей локоть.

— Вы правы, мы должны быть внимательны и к хозяевам, устроившим нам этот вечер, они бы не были рады, если бы мы только грустили, — радостно ответила Квинтина, скорее всего, вообразившая что-то еще о сложных душевных порывах Фабио. Но, во всяком случае, она хотя бы прекратила его жалеть.

Когда они вошли в бальный зал, Фабио, оглядевшись, нашел нужного ему человека и уверенно и непоколебимо повлек Квинтину в его сторону. Капитан Альберти, с точки зрения Фабио, обладал всеми необходимыми качествами: выразительным красивым профилем, острым взглядом зеленых глаз, шрамом на левой щеке от боевого заклинания, бесконечным запасом историй о военных подвигах, а главное — исключительно честной и прямой натурой. Вверив виконтессу его заботам и вниманию, граф делла Гауденцио смело мог рассчитывать, что все не настолько честные и прямые мужчины будут держаться от нее подальше либо сразу, либо после того, как синьор Альберти проделает в них пару не предусмотренных природой отверстий. И его это вполне устраивало.

Спустя каких-нибудь двадцать минут синьорина Квинтина, завороженно приоткрыв рот, с горящими глазами внимала рассказу о том, как капитан заработал свой шрам, а Фабио тихо и незаметно растворился в толпе гостей, размышляя, что военные подвиги капитана, в отличие от его "трагической истории", вполне настоящие. С ним же, на деле, ничего по-настоящему значительного в жизни не случалось. Всем бедам Фабио, какими бы горькими они ни были, уж никак не подходило гордое наименование "трагедия". Что-нибудь вроде "глупое невезение" годилось куда как лучше. Будь граф делла Гауденцио менее галантен, он бы попросту рассказал чувствительной девице о себе все, как есть, сдобрив долей цинизма и оставив ее в глубоком разочаровании: решительно ничего впечатляющего и поэтичного в его судьбе не было, сплошная грязная и неприятная проза жизни.

Впрочем, Дамиане его проза не показалась такой уж будничной. Теперь ей хотелось больше знать о синьоре Фабио, так что она, по оговоркам и мимолетным разговорам, задав несколько вопросов Марции, смогла примерно представить историю его жизни, и отчего-то та показалась ей вполне трагической, хоть и не настолько романтичной, как того хотелось бы синьоринам с великосветским воспитанием.

Пять лет тому назад Фабио стоял перед зеркалом, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, наклоняя голову, поправляя непослушные волосы, которые всегда норовили лечь как попало, всклокоченной кудрявой копной. Из зеркала на него таращился мальчишка-студент, недоучившийся полгода в Марейском университете, растерянный и несуразный.

— Синьор сиятельный граф Фабио делла Гауденцио, — с расстановкой проговорил он, примеряясь к собственному имени без привычной приставки "наследный", и поморщился: как свинье лошадиная сбруя, в самом деле. Фабио резко отвернулся от зеркала и скорбно уставился на сидящего в кресле Лоренцо: — Во имя небес, какой из меня сиятельный граф. У меня хорошо получается только языком чесать и перепивать всех на студенческих попойках… и там, в университете, мне было самое место.

Впрочем, Фабио прекрасно понимал, что к той прежней, легкой и беззаботной жизни, возврата уже не будет. Конечно, он мог бы нанять дельного и честного приказчика, поручить ему все дела и преспокойно вернуться в Марейское герцогство… Только того веселого студента Фабио, которым он был еще несколько дней назад, больше не существует. Скончался от бурой горячки вместе с родителями. И кто он теперь такой, Фабио не имел ни малейшего понятия. Точно не граф делла Гауденцио. Ему самому казалось, что никто — разве любой некто, каким бы он ни был, может чувствовать такую оглушительную пустоту внутри?

— Мне нужно вступать в наследство, принимать дела отца, разбирать его бумаги — а я ничего не могу и не хочу. Хочу лечь и лежать, глядя в потолок.

В доказательство своих слов Фабио и впрямь навзничь упал на кровать, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, будто в нем вдруг закончился завод, как в механической игрушке, и даже говорить и шевелиться сил не осталось. Каждое утро он заново вспоминал, что родителей больше нет. Просыпался как ни в чем ни бывало, спокойный и довольный, и потом у него было что-то около двух или трех минут до того, как схлынет сонная одурь и вернется тяжелая, ноющая боль в груди, которая за весь день не оставит его ни на минуту. Она оглушала, придавливала, не позволяла свободно вздохнуть, будто выпивала из него все силы, а из мира — все краски, и все казалось унылым и серым. Но Фабио с ней почти сжился, а вот с тем, что родители умерли, не мог никак. Мама умерла, отец умер… от мысли об этом хотелось завыть, схватившись руками за голову, упасть на кровать лицом в подушку и зарыдать. Но потом сразу приходила следующая: Фабио теперь старший в семье делла Гауденцио. И не может позволить себе выть, хотя у него теперь нет никого, кроме Лоренцо и Эстель, старой экономки, и он чувствует себя невыносимо одиноким.

Просто Фабио не может подвести своих покойных родителей, которые всегда в него верили. Он ведь даже на похороны не успел, хотя спешил, проклиная тот день, когда страсть к путешествиям сподвигла его поехать учиться в другую страну — и не успел. Путь из Марейского герцогства долог, а во время бурой лихорадки мертвых хоронят быстро. Приехав, он первым делом в ужасе кинулся к Лоренцо, прекрасно зная, что тот из чувства врачебного долга в первых рядах станет гасить вспышку болезни. Но, по счастью, его лучшему другу повезло, а вот родителям — не повезло, чудовищно и обидно. От бурой лихорадки умирали двое из десяти заболевших, и граф и графиня делла Гауденцио оказались этими двоими. И теперь Фабио остался старшим в семье и не имел ни малейшего понятия, что с этим делать.

Лоренцо тут же поднялся и пересел к нему поближе.

— Может, и лежи, — с сомнением сказал он, а потом куда увереннее продолжил: — Но, так или иначе, не взваливай сразу этот груз, дай себе время опомниться. Ты не обязан, в конце концов, со всем справляться после такого потрясения. Любому понятно, что ты не можешь так сразу взять и со всем управиться, будто ничего не случилось. Потому что оно случилось. И если бы ты не переживал, это было бы странно, если не сказать чудовищно. Потому что только чудовищам все равно, а тебе — нет.