Чтение онлайн

Время афинского господства на море стало одним из самых удивительных периодов истории Древней Греции; именно тогда эллины изобрели понятие «талассократия» – власть на море. Перикл, который, вероятно, был больше флотоводцем, чем полководцем, как и неизвестный автор написанного тогда же трактата – «Афинская полития» [173] , – понимал и, возможно, переоценивал масштаб и эффективность власти на море, особенно во время войны. Она могла обеспечить безопасную доставку продовольствия с юга России к пристаням Пирея; значительно затруднить продвижение вражеских торговых судов, проходивших через Сароднический залив или вдоль Коринфского залива, пока у входа в них находилась военно-морская база; позволять осуществлять доставку афинских войск в любую часть обширных владений их города и перевозку десанта в любую точку на побережье Пелопоннеса или от нее.

Таким образом, талассократия позволяла более эффективно вести войну. Однако триремы и состоящий из них флот имеют недостатки, о которых не следует забывать [174] . На них нельзя было перевозить продовольствие и воду в количествах, достаточных для продолжительных путешествий. К тому же они были не самым комфортным обиталищем для многочисленных команд. Ночью они не могли придерживаться курса и не обладали средствами связи, необходимыми для осуществления коммуникации с другими судами. У них была большая осадка [175] . Конечно, они могли ходить под парусом, но у них не было высоких мачт, позволяющих высматривать противника или подать сигнал остальным кораблям. Когда они принимали участие только в военных действиях, на них было слишком большое количество моряков для безопасной высадки на вражеском побережье. При благоприятных условиях триремы могли перекрыть гавань, но при этом они были не в состоянии заблокировать длинную береговую линию. Их возможности, связанные с созданием помех для передвижения кораблей противника, были крайне ограниченны. Я могу вспомнить лишь два примера из истории Древней Греции, когда вражеские транспортные суда были уничтожены превосходящим их флотом [176] . Содержать военные корабли было дорого, так как они требовали наличия многочисленной команды, а человеческие потери, неизбежные во время любой ожесточенной битвы [177] , компенсировать было непросто, даже несмотря на то что высокий профессионализм моряков обеспечивал победу сравнительно небольшим флотам. Сами суда быстро приходили в негодность, если в мирное время им не обеспечивали хорошие условия хранения, а находясь на службе, они портились из-за плохой погоды. Они были довольно хрупкими: некогда они были удачно сравнены с лодками, на которых проводят соревнования восьмерок [178] . Несмотря на то что полностью укомплектованные триремы вполне были способны осуществлять маневры против кораблей такого же типа, они были гораздо менее эффективны против крепких торговых судов. Если трирема таранила такой корабль, она могла подвергнуть себя опасности: владелец судна, воспользовавшись попутным ветром, мог преследовать ее на протяжении длительного времени. Кроме того, подобные корабли могли преодолевать в открытом море большие дистанции, в то время как триремы были вынуждены плавать недалеко от побережья. Обо всем этом следует помнить. Может даже показаться удивительным, что такие корабли доминировали в море на протяжении столь продолжительного времени.

В IV веке до н. э. флоты стали состоять из меньшего числа кораблей, но, даже несмотря на это, афинянам пришлось приложить огромные усилия для того, чтобы во второй трети столетия оправиться от прежних неурядиц. И хотя триремы никогда не переставали быть полезными, они постепенно потеряли звание стандартных линейных кораблей. В начале IV века до н. э. Дионисий I, тиран Сиракуз, начал строительство более крупных кораблей [179] , хотя античные авторы, вероятно, преувеличили их число и действенность. Ко времени правления Александра Македонского стали использоваться преемники трирем – квинкверемы, а вскоре – еще более внушительные суда. В названиях этих кораблей использовались числа, отражавшие их гребную силу, как бы она ни применялась. К примеру, их можно было бы назвать пятиерами, шестиерами, семиерами и т. д. Квинкверемы ходили на длинных веслах, расположенных в один ряд, каждым из которых орудовали пять человек. На кораблях, в наименовании которых присутствуют более крупные числа, на одно весло приходилось большее число гребцов. Кроме того, самих весел на них было больше, причем их группировали.

Определенный ответ на вопрос о том, каким образом ходили на веслах корабли, в названии которых присутствовали большие числа, до сих пор не найден [180] , и при написании этой книги я не ставил перед собой задачу подробно останавливаться на попытке решения этой проблемы. Если предположить, что для триремы была характерна максимальная гребная сила, допустимая ее конструкцией, то ее увеличение должно было повлечь за собой укрепление корпуса. Для более крупных кораблей характерно общее название – катафракты, подразумевающее, что над головой гребцов находилась палуба. Ее появление могло быть вызвано стремлением укрепить конструкцию корабля, сделать так, чтобы он мог противостоять натиску судна, обладающего большей гребной силой. Кроме того, появилась возможность устраивать на таких кораблях платформы для больших отрядов солдат, состоявших из ста и даже более человек, что было значительным усовершенствованием по сравнению с афинскими триремами времен Пелопоннесской войны, на которых умещалось всего четырнадцать моряков. Для того чтобы заставить такое судно сдвинуться с места, требовалось большее количество гребцов, хотя они были гораздо менее квалифицированными, чем те, которые использовались в период расцвета трирем. Маневры на таких кораблях осуществлялись более медленно и были менее изощренными. С другой стороны, начиная со времен Александра Македонского было легче найти опытных пехотинцев, чем гребцов. Когда Рим стал доминировать на море, это соответствовало его военному потенциалу, и опасность его флотов во время его ранних морских кампаний была вызвана не столько действиями противника, сколько отсутствием хороших моряков и предосторожностью. Принца Руперта (имеется в виду Руперт (Рупрехт) Пфальцский, герцог Камберлендский; в 1642 г. был назначен главнокомандующим английской королевской кавалерией; участвовал в английской революции и гражданской войне 40-х гг. XVII в. – Пер. ) обвиняли, правда не совсем заслуженно, в том, что он обращался с флотом так, будто тот был кавалерийским отрядом. Римских консулов также вполне можно упрекнуть в том, что они обходились с ним так, будто перед ними был легион. Следует отметить, что во время своего победоносного сражения при Саламине на Кипре Деметрий использовал тактику, характерную для сухопутных сражений того времени, – он достиг желаемого результата с помощью левого крыла, а затем атаковал вражескую колону таким же точно образом, как поступали полководцы, применяя ударную силу кавалерии [181] . Все это, однако, не значит, что более быстрые и легкие суда перестали играть какую-либо роль в военных действиях и обеспечении порядка в море. В некоторых случаях флоты, состоявшие из трирем и даже более маленьких кораблей, участвовали в морских операциях наряду с крупными судами или даже вместо них. Таким образом, военно-морская тактика и судостроение шли рука об руку, и как Помпей, так и Агриппа (а до них жители Родоса) осознали ценность обоих видов судов и применяли их.

Теперь следует поговорить не столько о тактике военных действий на море, сколько о применяемой в рамках их стратегии. Следует отметить, что сравнительная незаметность древних кораблей снижала ценность господства на море, однако она же позволяла получить стратегическое преимущество или осуществить внезапную атаку на силы противника. Ценность эффекта неожиданности признают все специалисты по ведению боевых действий, и умение достичь его является одним из показателей находчивости флотоводца. Правда, как на суше, так и на море греки и македонцы нечасто прибегали к действиям, связанным с внезапностью. Замечание о том, что разведка и сбор шпионских сведений не были сильной стороной флотов и армий древности, полностью справедливо. Для того чтобы использовать эффект неожиданности, как правило, требуется хорошая разведка; она же позволяет обезопасить себя от подобных «сюрпризов». Даже несмотря на это, я никак не могу понять, почему войска и флоты не становились чаще жертвами хорошо спланированных внезапных нападений противника. Могу лишь предположить, что древние военачальники, как римляне, так и греки и македонцы, неохотно шли на отчаянные действия и брали на себя сознательный риск, который обычно ведет к захвату врага врасплох. Еще Фукидид [182] писал о том, что в войне присутствует значительный элемент неожиданности и что так и должно быть. Возможно, жившие в древности военачальники и флотоводцы опасались его и относились как к врагу, а не считали своим другом и союзником.

При этом в те времена стратегия зависела от того, насколько быстро и бесшумно будет переброшен флот. Так, в начале V века до н. э. спартанский царь Клеомен совершил следующий маневр против своих противников из Аргоса, ослабив таким образом их положение. Под прикрытием темноты он перевез свои войска на противоположный берег, благодаря чему они сумели подойти к Аргосу с другой стороны и заставить противника сразиться с ними там [183] . Кроме того, неспособность кораблей уходить далеко от суши делала возможным проведение совместных операций с сухопутной армией, наделяя таким образом стратега свободой действий. К примеру, основная цель сопротивления царя Леонида в Фермопилах во время Греко-персидских войн состояла в том, чтобы морское сражение могло состояться в ограниченном для маневрирования пространстве. Таким образом он надеялся, что греческий флот сумеет одержать победу и остановит сухопутное наступление персов. Этим чаяниям не суждено было сбыться, а гибель Леонида и его спартанцев была бесполезной.

Более продуктивной оказалась стратегия, в рамках которой при Саламине греческий флот оказался во фланге персов как на море, так и на суше [184] . При Саламине греческие суда поставили перед ними такую же проблему, как и та, которую английская флотилия заставила решить испанскую Непобедимую армаду при Плимуте, – британцы вынудили ее подняться вверх по водам Ла-Манша, чтобы добраться до герцога Пармы, находившегося в Нидерландах. Персы попытались решить эту проблему с помощью атаки, которая привела к их поражению, а испанцы игнорировали ее, хотя и это не принесло им успеха.

Если говорить о стратегии в более широком смысле, то следует отметить, что большое стратегическое значение имел остров Кипр, где жило смешанное население, в жилах которого текла греческая и восточная кровь. Его важность заключалась в первую очередь в географическом положении. Он находился слишком далеко от подвластных грекам вод Эгейского моря для того, чтобы считаться с эллинской политикой или экономикой. Но в то же время он располагался слишком близко от побережья Финикии и не мог сдерживать усиление персидской военно-морской мощи, которая во многом основывалась на владении этой территорией. Таким образом, перейдя под контроль греческого флота, Кипр стал бы надежной базой, защищающей восточную часть Эгейского моря от вторжения персидских кораблей. Дважды: в начале V века до н. э. и в первые годы IV века до н. э. – эллины тщетно пытались овладеть островом и организовать на нем свою военно-морскую базу. В разгар Ионийского восстания, начало которого было многообещающим, греки упустили контроль над ним [185] , и мятеж был подавлен благодаря массированному вторжению финикийского флота в Эгейское море. Через столетие та же стратегическая ошибка, вызванная умелой стратегией персидских сатрапов Малой Азии, привела к тому, что персы одержали сокрушительную победу на море, лишили спартанцев последней надежды на сохранение их присутствия в Малой Азии и восстановили сообщение между Персией и Грецией [186] . Дважды на протяжении отделявшего эти события друг от друга столетия талантливый стратег, афинский флотоводец Кимон, начинал военно-морские кампании, целью которых был захват Кипра [187] . В первый раз, когда он потерял контроль над афинской стратегией, его корабли были перенаправлены на помощь участникам египетского восстания против персов, а во второй он скончался до того, как его предприятие завершилось успехом. Однако таким образом афинянам удалось достичь modus vivendi с персами, благодаря чему было предотвращено проникновение финикийского флота в воды, находившиеся под контролем греков, а Эгейское море на столетие превратилось в единоличную «вотчину» Афин. Правда, события, связанные с Кипром, на этом не закончились. Персы сумели восстановить над ним полный контроль, заключив так называемый царский мир, хотя из-за их постоянной занятости другими проблемами в середине века остров стал независимым и поэтому имел большое стратегическое значение для Александра, а позднее и для Антигона I [188] . Именно в водах, принадлежавших Кипру, флот Деметрия, сына последнего, одержал масштабную победу [189] , а затем остров стал одной из целей внешней политики Птолемеев, так как способствовал утверждению их власти на море и находился на середине пути между Египтом и его владениями в Леванте. За власть над ним крупные военно-морские державы боролись до конца III века до н. э., когда начался период упадка эллинистических флотов.

Еще более важная цель Афин заключалась в том, чтобы с помощью флота обеспечить проход их торговых судов через Босфор и Дарданеллы. На протяжении V и IV веков до н. э. зерно, доставлявшееся в полис из Северного Причерноморья в обмен на аттические товары, являлось основой его продовольственной базы. Афины не могли допустить, чтобы контроль над проливами обрело какое-либо враждебное им государство. Они, как и острова Лемнос и Имброс, располагавшиеся рядом с Дарданеллами и защищавшие вход в них, постоянно заботили афинских дипломатов в мирное время и стратегов – в военное. На протяжении большей части V века до н. э. это направление афинской внешней политики ушло на второй план, так как в тот период полис был занят поддержкой своей власти на море в целом. Однако в последнее десятилетие Пелопоннесской войны оно снова обрело прежнее значение. Когда противники Афин высадились на западном побережье Малой Азии, эпицентр войны на море сместился к Дарданеллам [190] . Враги полиса также прекрасно понимали важность проливов, и талантливый спартанский флотоводец Миндар отважно перебросил в этот регион свои корабли. Военные действия завершились катастрофой, но окончательное непоправимое поражение, которое потерпел афинский флот на этой территории, привело к тому, что Афины капитулировали.

В IV веке до н. э. именно проблема Дарданелл заставила Афины согласиться на заключение «царского мира», согласно условиям которого они получали гарантированный контроль над Лемносом и Имбросом [191] . Возрождением афинского господства на море, цена которого оказалась весьма высока, впоследствии, через столетие, занимался предусмотрительный реалист Евбул, понимавший, что военно-морская мощь является единственным способом обеспечить само существование полиса. Филипп II, по крайней мере во внешней политике в отношении греческого мира, стремился ослабить Афины и направил свои силы против хорошо укрепленных городов Перинфа и Византия, которые контролировали Босфор. Если бы ему удалось захватить их, доставка продовольствия в Афины оказалась бы под вопросом, даже несмотря на всю мощь их флота. Афиняне всеми силами пытались помешать его действиям против Византия. В то же время значение стал приобретать другой аспект проблемы проливов – Персия начала оказывать помощь Перинфу, будто пытаясь таким образом защититься от грозящей в далеком будущем опасности македонского вторжения в Малую Азию. Несмотря на все свое мастерство и знание осадного дела, Филипп не сумел захватить ни один из этих двух городов; правда, неожиданный штурм Византия сорвался всего лишь из-за лая неподкупных сторожевых псов. Таким образом, необходимость обрести контроль над Босфором заставила Филиппа начать прямые военные действия против Афин. Победа при Херонее позволила ему диктовать свою волю афинским политикам, получить власть над проливами и приступить к подготовке вторжения в Малую Азию. Каждая из этих операций – против Афин посредством атаки на проливы и против проливов посредством выступления против Афин – являлась классическим примером так называемой стратегии косвенного подхода [192] .

Наконец, поддержание господства на море требовало наличия доступа к материалам, необходимым для изготовления кораблей, в частности прочной древесине, встречавшейся в Средиземноморье крайне редко. На судостроительных вервях также требовались кожа и смола. Получить все это, в свою очередь, можно было только благодаря сохранению власти на море. Автор «Афинской политии» пишет: «Если в городе довольно древесины для кораблестроения, как он сможет распорядиться ею без разрешения владыки моря? То же относится к железу, бронзе или парусине – тому, из чего делают суда. А правящие на море могут указывать, куда всему этому следует отправиться» [193] . Для того чтобы обеспечить эти свои нужды, Афины в V веке до н. э. вели переговоры с Македонией, стремясь получить приоритетное право на получение соответствующих товаров из этой страны [194] . В эллинистический период желание Египта обрести господство на море привело к его стремлению получить контроль над Сирией, откуда можно было вывозить качественную древесину, которой в самой долине Нила не было. Это отразилось на его внешней политике, подобно тому как во время Наполеоновских войн британскую стратегию и внешнюю политику диктовало стремление импортировать из Скандинавии стволы высоких деревьев, которые впоследствии должны были стать мачтами семидесяти четырех судов Нельсона, и смолу для того, чтобы законопатить их швы.