Меня сынишка дёрнул за рукав:«Гляди, плывёт!» По Карповке и правдаПлыла с нелепо задранной ногойПластмассовая сломанная кукла…Вода и кукла. Где же я моглаТакое видеть? Или, может, слышать?Я вспомнила лишь к ночи. Да, конечно,Рассказывала бабушка, когдаБыла я лишь немногим старше сынаО том, как с дочкой, с матерью моейИх вывозили осенью на баржахИз города блокадного. ОниНе ведали — куда, не понимали,Зачем так срочно нужно уезжать,Тем паче — плыть по Ладоге осенней,Холодной, серой… А на полпутиИх начали бомбить. И, сидя в трюме,Они разрывы слышали и плескВоды за невозможно-тонкой стенкойИ видели в колышущейся тьме,Как шевелились губы у старухи,Казавшейся ещё темнее тьмы.И женщины, не верящие в Бога,Пытались вспомнить древние словаМолитв, услышанных в далёком детстве.Когда налёт окончился, они,На палубу поднявшись, увидалиДве баржи — только две из четырёх.А на воде качались чемоданы,Узлы, какой-то мусор. И ещё —В нарядном платье — новенькая кукла.Я вздрогнула: такою тишиной,Таким покоем комната дышала.Полуночи хрустальные весыВ прозрачной тишине едва дрожали.И, словно в чашечке весов, мой сын,Калачиком свернувшись, безмятежноПосапывал.
«В переходе метро, в многоногой, плечистой…»
В переходе метро, в многоногой, плечистой,Монолитной толпе о футляр чей-то грошТихо звякнул. Мелодия резко и чистоВскрыла память, как вену — отточенный нож.Это «Yesterday». Так одиноко и слепоВыдувал её — помнишь — какой-то флейтист,И перо на старушечьей шляпке нелепойПеред нами мелькало, как сорванный лист.Больше чуда — всегда — ожидание чуда,Где влюблённость страшится законченных фраз…Как была я уверена, что не забуду.И забыла. И вспомнила только сейчас.Оглянулась — и вдруг показалось, что мимоПромелькнуло и скрылось седое перо,А мелодия «Yesterday» неугасимоВсё звучит и звучит в переходе метро.
«Как ты нелеп в своём мученическом венце!..»
…И Цинциннат пошёл среди пыли
и падающих вещей… направляясь
в ту сторону, где, судя по голосам,
стояли существа, подобные ему.
В. Набоков. «Приглашение на казнь»
Как ты нелеп в своём мученическом венце!..Нужно было тренировать почащеОбщее выражение на лице,Притворяться призрачным, ненастоящим.Шаг с тропы — и проваливается нога,Чья-то плоская шутка — мороз по коже.Каждое утро — вылазка в стан врага.Вечером жив — и слава тебе, Боже!Осторожнее! Ведь и сейчас, может быть,Жестом, взглядом ты выдаёшь невольноТо, что ты действительно можешь любить,То, что тебе в самом деле бывает больно.Вещи твои перетряхивают, спеша.Что тебе нужно? — Ботинки, штаны, рубаха…Это вот спрячь подальше — это душа,Даже когда она сжата в комок от страха.Над головами — жирно плывущий звук:Благороднейшие господа и дамы!Спонсор казни — салон ритуальных услуг!Эксклюзивное право размещенья рекламы!И неизвестно, в самый последний мигСгинут ли эта площадь, вывеска чайной,Плаха, топор, толпы истеричный вскрик —Весь балаган, куда ты попал случайно.
Баллада о деревьях
Я помню: когда-то их было много,Был дуб, и клён, и высокий ясеньВ сквере у самой развилки улиц.Напротив же, во дворе открытомОгромнейшего доходного дома,Росли каштаны, росла берёзаИ яблоня, словно бы чистый облак,Меж ними в мае светло парила.Чуть дальше в садике за оградойТри мощных тополя серебристыхВысоко кронами шелестели.И это было немного странно:Такие крепкие исполиныОт лёгкого ветерка трепещут.Они росли по дороге в школу.И каждый раз, туда направляясь,Неся с собой свою бесприютность,Я возле них шаги замедляла.И мне в моих фантазиях странныхКазалось, что они ободряютМеня, утешают и ждут обратно.«Вот, — думала, — вырасту я, состарюсь —Деревья такими же точно будут.Умру — они никуда не исчезнут,Навек оставшись на том же месте».Сначала в скверике у развилкиСпилили дуб и высокий ясень,И клён спилили, едва расцветший.И было мне особенно больно,Что это произошло весною.Теперь там просто автостоянка,Там ставят лоснящиеся иномаркиХолёные деловые люди.Потом во время ремонта домаСпилили яблоню и берёзу,А с ними заодно — и каштаны.Сказали — они затеняют окнаКакой-то очень престижной фирме.Ну что ж, теперь там довольно света…Примерно через год в переулкеДва мощных тополя серебристыхСпилили — от их летучего пухаНаверное, кто-нибудь задыхался.Остался один серебристый тополь,И он, огромный и одинокий,Пятнадцать лет ещё жил. Я редкоХодила мимо. Но издалёкаТрепещущая сединою кронаБыла видна по дороге к дому.А нынче вот и его спилили.И гладкий ствол пролежал с неделю,Как будто поверженная колоннаХрама, разрушенного врагами.И свет играл на упавших сучьях,Словно их судорогой сводило.Казалось бы — нет ничего такого,Что стоит памяти и печали…Но странно — мне кажется, моя кожаПоследнее время как-то грубеет.Я слышу шорох, упругий шелест,И шёпот листьев мне с каждой ночьюПонятней кажется и яснее.Всё глубже в землю врастают корни,Всё выше к небу тянутся ветви.И вот уже я спокойно знаюКонечность жизни — и бесконечность,Реальность смерти — и нереальность.И — не боюсь ни того ни другого.
«Ты кормил меня с руки, как птицу…»
Ты кормил меня с руки, как птицу,Августовской спелою малиной.Перепачкав губы алым соком,Я смеялась: «Приручить не выйдет!»Ты же отвечал: «Не беспокойся:Улетишь — я просто буду вечноЖдать тебя с раскрытою ладонью,Полной самых жарких алых ягод».Что ж, ты обещание исполнил:Через много лет к твоей могилеЯ пришла, и куст малины дикойМне навстречу ярко загорелсяОт живого, трепетного света,Что играл, дышал, и улыбался,И дарил последнее прощенье —Горстку ягод для усталой птицы.
«Серебром самой чистой пробы…»
Серебром самой чистой пробыЗа окном исходит луна.Бей наотмашь ладонью, чтобы,Словно бубен, звенела она.Чтоб услышать, как в вечность прибоемУдаряют с размаху — века,Чтоб сверкнула перед тобоюБеспощадным весельем клинкаТвоя жизнь.Так попробуй! Ну же!Изгоняют печаль и страхГолос женщины, звон оружья,Сила, вспыхнувшая в руках.Не умеешь… Ну что же, милый,Безмятежный твой сон храня,Ничего я не говорила,Да и не было здесь меня.
«Я прошу тебя: никогда…»
…Оттого, что лес — моя колыбель, и могила — лес.М. Цветаева
Я прошу тебя: никогдаНикогда не входи в мой лес —Там в озёрах темна вода,И на каждом стволе — надрез.И течёт густая смола,И зелёный побег узломЗавязался, где я ползлаИ кровавила бурелом.Потому что — такой расклад.Потому что — ничья вина.Потому что тяжёл приклад,И рука твоя — неверна.Льдистой горечью бьют ключиПо оврагам, где я кружу.Потому, что я жду в ночи,А дождавшись — не пощажу.Оборвётся нательный крест,Упадёт в сырую траву…Никогда не входи в мой лес,Даже если я позову.
«Знаешь, родной мой, я преодолела страх…»
Знаешь, родной мой, я преодолела страх,Тот, что сжимал мне горло, сводил ключицы.Кроме любви, всё, конечно же, — тлен, разумеется, — прах:Всё истечёт, во времени растворится.Но пока мы у смерти друг друга крадём,Сумрак за шторой вздыхает легко и влажно,В комнате пахнет яблоками и дождём,И немножечко — пеплом, но это уже — неважно.
«Там, где гарью и талью пахнет мартовский снег…»
Там, где гарью и талью пахнет мартовский снег,Мы с тобой заплутали и остались навек.Ты замёрз в карауле, я убита в бою,Мы с тобою заснули в петербургском раю.Голубиною стаей в перекрестии рамНаша вечность истает, и останутся намОтзвук детского смеха, по водице — круги,Торопливое эхо, в подворотне — шаги,Флейта на вахт-параде, вечный призрак весны,Два гроша Христа ради, чёрно-белые сны,Плеск весла и лукаво усмехнувшийся блик,Да ещё переправы затянувшийся миг.
«Плащ — дарю. Запахнись получше…»
В полях под снегом и дождём,Мой милый друг, мой бедный друг,Тебя укрыл бы я плащомОт зимних вьюг, от зимних вьюг.Роберт Бёрнс
Плащ — дарю. Запахнись получше.И не благодари — чего там!Я не друг тебе, а попутчикДо ближайшего поворота.Ты устанешь — я сил добавлю,Дотянусь одним только взглядом,Поскользнёшься — плечо подставлю,Испугаешься — встану рядом.Я огонь под дождём раздую,Проведу в круговерти вьюжной…А куда и зачем иду я —Знать об этом тебе не нужно.Расставание — не потеря,Не беда по большому счету.Ты меня не предашь — я верю.Не успеешь до поворота.
«Оттого, что я верна и средь измен…»
Оттого, что я верна и средь измен,И в самой измене — неизменна,Оттого, что у знакомых стенСилы нет — и не спасают стены,Оттого, что полной мерой отвечатьВыходящим в вечность узкой дверцей,Ты меня положишь, как печать,Как печаль бессмертия на сердце.