Он кормит воробьёв и голубейУ пристани на каменной ступени,И кажется лицо его грубейИ сумрачней в мерцанье светотени.Нетрезв, оборван и весьма помят,Он крошит хлеб неловкими руками.Скользит и уплывает его взглядСкорлупкой по воде меж облаками.Он крошит хлеб и курит «Беломор»,И пахнущие сыростью речноюОбрывки слов и прочий мелкий сорВзметаются у ветра за спиною.Хватают птицы крошки и куски,От жадности дерутся что есть силы…И вдруг взлетают разом — высоки,И — легкокрылы.
«Будь я кровью чуть-чуть пожиже…»
Будь я кровью чуть-чуть пожижеДа слегка погибче спиной,Я, конечно, могла бы выжить,Даже если — любой ценой.Я, конечно, могла бы тоже,Я могла бы — да не смоглаПережить, потом подытожитьМиллиграммы добра и зла.Я могла бы и то, и это,Я вписалась бы в круговерть.Я могла бы не быть поэтомИ не знать, что такое — смерть.И не спрашивала б гадалка,Не глядела бы долго вслед:— Страшно, милая? Или — жалко?— Нет, не жалко. Не страшно. Нет.
«Жизнь и впрямь — без ума, оттого-то с упорством маньяка…»
Это жизнь. Просто жизнь. И она от тебя без ума.
Виталий Дмитриев
Жизнь и впрямь — без ума, оттого-то с упорством маньякаИ хватает за горло… Но только и я — не проста:И, как зверь, притворяясь подранком, уводит собаку,Я её увожу в снежно-белое поле листа.Ну а там всё — моё, там я с каждою строчкой сильнее,Там я снова в седле, и уже не боюсь ничего.В чистом поле листа мы ещё повстречаемся с нею,И почти что на равных посмотрим ещё, кто кого.Но когда мы сойдёмся, и хрустнут упрямые кости,И застынет слеза на морозном и хлёстком ветру,Я шепну ей: «Послушай, мы обе — случайные гостиВо вселенной чужой, на чужом бесконечном пиру.Громоздятся и рушатся строчек неровные кручи,И бумажного поля остры ледяные края…Только мы — горячи. Без ума, говоришь? Так-то лучше.Так-то лучше, сестрица… родная… голубка моя!»
«Мимо бабок сегодняшних, тёток вчерашних…»
Мимо бабок сегодняшних, тёток вчерашних,Мимо громких скандалов и тихих обидСамолётик на тоненьких крыльях бумажныхПрямо над головами прохожих летит.Он всё выше летит над земными трудами,Над бескрайней бедой, над безмерной виной,Над антеннами, крышами и проводами,Над земной суетой и печалью земной.Без руля, без мотора, без должной сноровкиВ неизвестность запущенный детской рукой,Он летит — ненадёжный и странно-неловкий,Обретая в полёте высокий покой.
«Что остаётся, если отплыл перрон…»
Что остаётся, если отплыл перрон,Сдан билет заспанной проводнице?Что остаётся? — Казённых стаканов звон,Шелест газет, случайных соседей лица.Что остаётся? — дорожный скупой уют,Смутный пейзаж, мелькающий в чёткой раме.Если за перегородкой поют и пьют,Пьют и поют, закусывая словами.Что остаётся, если шумит водаВ старом титане, бездонном и необъятном,Если ты едешь, и важно не то — куда,Важно то, что отсюда, и — безвозвратно?Что остаётся? — Видимо, жить вообщеВ меру сил и отпущенного таланта,Глядя на мир бывших своих вещейС робостью, с растерянностью эмигранта.Что остаётся? — встречные поезда,Дым, силуэты, выхваченные из тени.Кажется — всё. Нет, что-то ещё… Ах, да! —Вечность, схожая с мокрым кустом сирени.