А я сказала: ты забудешь всех.И ты забудешь всех на самом деле,Ты спутаешь часы и дни недели,Сравняешь неудачу и успех,И подвиг — с нераскаянной виной,А истину святую — с грешной ложью,Чтоб странником слепым по бездорожьюИдти за мной.
«Тщетно отряхиваясь от бытовой шелухи…»
Тщетно отряхиваясь от бытовой шелухи,Кажется, в ночь с воскресенья на понедельник,Я поняла, что рай — это место, где можно писать стихи,И никто не подумает даже, что ты — бездельник.Там, в раю, моя фляжка всегда полнаСвежей водой, и, что особенно важно,Там для меня есть время и — тишина,И карандаш, как посох в пустыне бумажной.Можно идти, оставляя чуть видный след,Вырвавшись из коридоров и кухонь душных…Самое главное — там начальников нет —Добрых, злых, жестоких, великодушных.И вот, когда недожаренные петухиГотовятся клюнуть, ибо в окне — светает,Я думаю, рай — это место, где можно писать стихи,Подозреваю, что там их никто не читает.
«Ужмись!..»
«Ужмись!» —Я старалась,но меставсё равно не хватало.«Ещё!» —словно пружина,срывалась и билав первый попавшийся лоб.«Уймись!» —Никак не моглаунять истечение жизни.«Да брось ты!..» —Бросала.Но этобыл бумеранг.«Не строй из себя!..» —если не из себя —из чего же ещё тогда строить?«Должна.Ты должна наступитьна горло собственной песне!» —И вотс треском ломаю каблукоб её железное горло.
«Если б я родилась, скажем, в благообразной Германии…»
Я люблю тебя, жизнь…
К. Ваншенкин
Если б я родилась, скажем, в благообразной Германии,Там, где всё аккуратно — коровы, дома, лопухи,То любила бы пиво, копила бы деньги и знания,Уважала законы и вряд ли писала стихи.Если б я родилась в легкомысленно-женственной Франции,Там, где так хороши и любовь, и вино, и духи,То изящно флиртуя, я век не сходила б с дистанции —Заводила романы и вряд ли писала стихи.Если б я родилась в золотистой, певучей Италии,Там, где небо смеётся, а солнце — сжигает грехи,Там, где зреют лимоны, растёт виноград и так далее,Я бы пела, как птичка, но вряд ли писала стихи.Но живу я в России, с глазуньей дар Божий не путаю,Чтоб в ночи не замёрзнуть, полешки последние жгу,И люблю непонятно за что эту горькую, лютую,Неуютную жизнь. И стихи не писать — не могу.
«О, как же я их ненавидела…»
О, как же я их ненавидела —с яростью зверя,полного сили совершенно беспомощногоперед этой маленькой дрянью —пулей,выпущенной с безопасного расстояниядвуногим ничтожеством,с отчаяньем смертника,понимающего,что — не успеть,что ночь — на исходе,и это уже — всё.О, как же я их ненавидела —этих мальчиков из хороших семей.Ониразбираются в музыке,немного рисуют,пописывают стихив юности —от избытка эмоций,но своевременноначинают делать карьеру —не без поддержки,однако же — трудолюбиво.Онипродвигаютсяна избранном поприщебез особенных взлётов,однако —весьма и весьма,и смотрят на ТВОРЧЕСТВО,сжигающее людей изнутри,как на приправу,экзотический соуск хорошо приготовленной жизни.
Просьба
Оттого, что я лёгкой и звонкой была,Не копила добра, не имела угла,Но любила дорогу в холмистых поляхИ умела улыбкой обуздывать страх,Вы, когда хоронить соберётесь меня,Я прошу — подведите к могиле коня.Чтоб рванул он от ямы раскрытой, и чтобКомья глины со стуком упали на гроб.И душа, осознав, что разлука — всерьёз,Без пустых сожалений, упрёков и слёзПоклонилась земле и, помедлив чуть-чуть,На ином скакуне свой продолжила путь.
Из новых стихов
«Я полю посвятить хотела стих…»
Я полю посвятить хотела стих,Но ветер, что коснулся губ моих,Дышал полынью и горчил едва.И были не нужны мои словаНи ящерке, мелькнувшей меж камней,Ни солнечному пятнышку на ней,Ни травяной вздыхающей волне,Ни птице, распростёртой в вышине.И стих лесной был в общем-то неплох,Но разомлел грибною прелью мох,И тонкий стебелёк был так раним,И шмель гудел задумчиво над ним.А жизнь вскипала музыкой с листа,Срывалась сонной каплею с куста,Преображая ужас — в благодать…Мне никогда такого не создать,Не выразить, не удержать в зрачках,В рассыпанных осколках, черепках.Ни жаром сердца, ни игрой умаНе сотворить, поскольку я сама —Лишь только эхо, шёпот тростника,Чуть слышный стон примятого цветка,Смех земляники в спутанной траве,Шальная мысль в Господней голове.
«И работа, и дом — всё тюрьма да тюрьма…»
Земной рай находится на спине у скачущей лошади.
Арабская поговорка
И работа, и дом — всё тюрьма да тюрьма.В этих стенах давно бы сошла я с ума,Но спасение — в детстве подаренный мнеРай, который вовеки — на конской спине.Только здесь никогда и никто не ведётМоим промахам и прегрешениям счёт.Нет начальства, соседей, долгов и обид…Здесь никто никогда меня не оскорбит.Жизнь давала взаймы, смерть с процентом брала,Но не вышибли обе меня из седла.Ошибётся любовь, отвернутся друзья,Но останусь пред вечностью всадником я.Ни кола, ни двора — лишь поводья в руках.Ветер выдует боль, ветер выдует страх,Удивлённо присвистнет в дырявой груди:Дескать — ишь тебя как!.. Но уже впередиПо-весеннему зазеленеют поля,Зазвенит под копытом иная земля,По которой коню будет странно-легкоУносить седока далеко-далеко.
Троллейбус
Неизвестным безумцем когда-тоПрямо к низкому небу пришит,Он плывёт — неуклюжий, рогатый,И железным нутром дребезжит.Он плывёт и вздыхает так грустно,И дверьми так надсадно скрипит,А в салоне просторно и пусто,И водитель как будто бы спит.И кондуктор слегка пьяноватыйНа сиденье потёртом умолк.Ни с кого не взимается плата,И на кассе ржавеет замок.Он плывёт в бесконечности зыбкой,В безымянном маршрутном кольцеС глуповато-наивной улыбкойНа глазастом и плоском лице.И плывут в городском междустрочьеСквозь кирпично-асфальтовый бредПарусов истрепавшихся клочьяИ над мачтами призрачный свет.
Удельная
А давай-ка дойдём до шалманчика средней руки,Где шумит переезд и народ ошивается всякий,Где свистят электрички и охают товарняки,Где шныряют цыгане, где дня не бывает без драки,Где торгуют грибами и зеленью, где алкашиНад каким-нибудь хлипким пучком ерунды огородной Каменеют, как сизые будды, и где для душиНа любой барахолке отыщется всё, что угодно,Где базар и вокзал, неурядица и неуют,Где угрюмо глядит на прохожих кудлатая стая,Где, мотив переврав, голосами дурными поют,И ты всё-таки слушаешь, слёзы дурные глотая.Там хозяин душевен, хотя и насмешлив на вид —У него за прилавком шкворчит и звенит на прилавке.Он всего лишь за деньги такое тебе сотворит,Что забудешь про всё и, ей-богу, попросишь добавки.Он, конечно, волшебник. Он каждого видит насквозьИ в шалманчике этом работает лишь по привычке.Вот, а ты говоришь: «Всё бессмысленно…» Ты это брось!..И опять — перестук да пронзительный свист электрички.
«Не понимая, как ведётся игра…»
Не понимая, как ведётся игра,Путаясь, выламываясь за пределы,Я исчезаю. Ты говоришь: «Хандра!»Ты, вероятно, прав… Но не в этом дело.Если ж не в этом, то чёрт его знает — в чём:То ли входная дверь прогремела цепью,То ли стена оскалилась кирпичом,То ли сквозняк вздохнул, и запахло степью —Кожею сыромятной, сухой травой,Горьким дымом, конским тревожным потом…То ли время дрогнуло тетивой,То ли птенец вскрикнул перед полётом.И за этим птичьим «была — не была!»,За едва-едва ощутимой дрожьюВремени или треснувшего стеклаКаждый раз оживает одно и то же:Близко и так мучительно далеко(Вот оно, вот оно вьётся в пыли дорожной) —Неуловимое то, с чем идти легко,С чем оставаться здесь никак невозможно.
«Мы тут все хороши, пока всё хорошо…»
«Мы тут все хороши, пока всё хорошо,А задень интересы — иной разговор:На такое нарвёшься — сотрут в порошок…» —Докурив, он рывком передёрнул затворИ зевнул: «Я тебе — друг, товарищ и — волк.Пусть считают меня дураки — подлецом.Наплевать!..» — так сказал человек и умолк,Тяжелея и отвердевая лицом.Но другой рассмеялся: «Всё правильно, брат!Нынче воздух до боли пронизан весной —Не наполнится слух, не насытится взгляд…» —И шагнул, повернувшись беспечной спиной.Мир дышал на разрыв, шелестел и звенел,Человек по ладони раскрывшейся шёл.И дрожал у него меж лопаток прицел,И отбрасывал солнечных зайчиков ствол.