Никогда не страдала бессонницей — миловал Бог,Ну а если когда-то страдала — так самую малость.Не любила гадать. Не умела читать между строк.В суть вещей не проникла, да в общем-то и не пыталась.Никогда ни о чём не просила, хоть знала: никтоНе предложит и не позовёт. Никогда не шумела.Не любила морозы и ватную тяжесть пальто.Не любила готовить и гладить, однако — умела.Собираясь в дорогу, с собой не звала никого.Никогда не скучала. С тенями играла и светом.Ничего не боялась. Любила тебя одного.Прожила — как смогла. И действительно, хватит об этом.
«Сосредоточенно погружаться в сон…»
Сосредоточенно погружаться в сон,В душный мех полуночи тонкорунной,В тихое бормотанье, нестройный звон,Ропот прерывистый, стон дребезжаще-струнный.Вязнуть в безвременье, на его глубине,Тускло мерцающей, чёрной и тёмно-синей…Голос невнятный в пространстве или во мнеС каждым ударом сердца невыносимей!Будто бы струны одна за другой — вот так —Лопаются и звук издают фальшивый.И — ничего: за шторой вздохнёт сквозняк,Каменный двор шаги сглотнёт торопливо.Сжаться в комочек и репетировать смерть,Чтоб обмануть её верней и успешней:Главное — не выдать себя, суметьСлить пустоту внутри с пустотою внешней.Но, услыхав, как пульсирует тишина,Вдруг заиграть, всё бесстрашней, свободней, выше,Чтобы мелодия жизни была верна.Даже если её никто не услышит.
«А в декабре бесснежном и бессонном…»
А в декабре бесснежном и бессонномБежит трамвай со звоном обречённым,И пешеходы движутся вперёд,Как будто их и правда кто-то ждёт.И пропадают в трещине витриныЧужие лица, каменные спины,А следом отражение моёТоропится, спешит в небытиё.Любимый муж, любовник нелюбимый,Эквилибристы, акробаты, мимыБредут сквозь ночь дорогами тоски…И время слепо ломится в виски.Стук метронома, взвинченные нервы,Брандмауэра тёмный монолит:Который час — последний или первыйПо грубым кружкам вечности разлит?Который — разошедшийся кругами?..Но подворотня давится шагами,Невнятно матерится инвалидИ Млечный Путь над крышами пылит.
В перестуке колёс всё быстрее и злей —Никого не вини, ни о чём не жалей,Ни о чём не жалей, никого не вини…А навстречу, как жизни чужие, — огни.А навстречу горстями мгновений — кусты,Полустанки, заборы, сараи, кресты.Это — дерева стон, это — скрип колеса…Ах, прожить бы ещё полчаса, полчаса!Ах, прожить бы ещё!.. головою тряхни —Ни о чём не жалей, никого не вини.Слышишь? — в ровном дыхании русских полей:Никого не вини, ни о чём не жалей.Это — сердце, сжимающееся во мгле,Это — рюмка с отравой на грязном столе,Это — в кранах бормочет слепая вода,Это — по коридору шаги в никуда.Это — времени бешеные виражи,Это — «Бей, но не трогай мои чертежи!»,Это лезвие ночи проводит чертуСквозь ноябрьскую зябнущую наготу.Так присвистни, потуже ремень затяни,И судьбу, словно глупую птицу, спугни.И под крики «Распни!», и под крики «Налей!»Никого не вини, ни о чём не жалей.
5
Не трогай мои чертежи (лат.).
«…Так и я бы хотела…»
Я хотела бы жить с вами в маленьком городе,Где вечные сумерки и вечные колокола…М. И. Цветаева
…Так и я бы хотела,только без вас,где-нибудь в Порховеили, к примеру, Изборскежитьот зарплаты и до зарплаты,трудитьсяв районной больничкедоктором.Работать как лошадь,уставать как собака,иногда,случайно услышавединственный колокол,вздрагивать, молча креститься,не вспоминать ни о чём.И я бы хотела,номноговато условностей,разных мелких помех…Нет,красивого жестане выйдет.Да и в конце-то концов,какая мне разница,гдевстречать свои вечные сумерки.
«Снег февральский запёкся в лёд…»
Снег февральский запёкся в лёд,А тебе лишь одно — вперёд,А тебе лишь одно — держись!..Бесконечность — и вширь, и ввысь.Лишь бы только выдержал наст,Лишь бы только — в последний раз,Лишь бы только — ещё прыжок…Это всё — ничего, дружок.Это — поле и дальний лес,Чьи-то тени наперерез,Даль, сужающая зрачки,Хриплый лай, сухие щелчки,Льдинка, схваченная на бегу,Боль, взорвавшаяся в боку,Привкус ржавчины на губах,Голой ветки прощальный взмах.Это на краю пустотыВ чьё-то горло вцепился ты,Захлебнувшись собственной кро…Это звёздное сереброПотихоньку течёт с небес,Заливая уснувший лес,Пробирается сквозь кусты,По сугробам скользит, где тыСловно вытянулся на бегуИ застыл на сизом снегу,Гасит боль, прощает вину,И летит назад в вышину,И в мерцающих облакахОставляет последний страх.
«Сквозь снежный смех, сквозь колкий прах…»
Сквозь снежный смех, сквозь колкий прахЛететь вдоль тонкой льдистой кромкиНебытия. Под конский махГлядеть на пересохший, ломкийБурьян, на прошлогодний хлам,На куст в серёжках тёмно-рыжих,Скользить по сучьям и ветвямВсё безогляднее и вышеТуда, где призрачно-легкиВетвей ажурные ворота,И бледной просини мазки,Как будто бы огромный кто-тоГлядит сквозь ледяную хмарьВ чуть приоткрывшиеся щёлки.А под копытами январьДробится с хрустом на осколки.
Идиллический сон
Мне приснилась жизнь совсем иная,Так приснилась, будто наяву:Лошади вздыхают, окунаяМорды в серебристую траву.До краёв наполнив звёздный улей,Светлый мёд стекает с тёмных грив.На земле табунщики уснули,Сёдла под затылки подложив.Светлый пот блестит на тёмных лицах,На остывших углях костерка,Склеивает сонные ресницыИ былинки около виска.Спят они, пока вздыхают кони.Вздрагивая чуткою спиной,И полны ещё мои ладониГорьковатой свежести ночной.Спят, пока обратно не качнётсяМаятник мгновенья, и покаХрупкого покоя не коснётсяСнов моих невнятная тоска.
Попытка откровенности
Н. Данилину
Знаешь, дружище, на остановке темно,В доме напротив классическое окноОберегает чей-то жёлтый уют.Там всё нормально, там никого не ждут.Тут — сигарета погасла и нет огня —Очень не вовремя кто-то вспомнил меня.Снег хрустит, и маятником — шаги,Холода не выдерживают сапоги.Не подошёл троллейбус, маршрутки нет…Как меня достаёт назойливый светВ этом окошке! А впрочем, что я кручу?К дому пора. Но я туда не хочу.Знаешь, дружище, видимо, есть во мнеЛишнее нечто. Но возможно вполне,Необходимого нет — так ведь может быть…Точно не знаю. Но это мешает жить.Это оно раздирает мне смехом ротТам, где «по-взрослому» всё. И наоборот —Там, где шуткуют, велит умирать всерьёз.Это оно гонит меня на морозИз компаний хороших, уютных гостей.Меж анекдотов, тостов, милых затейСтранная скука, сосущая пустота,Чёрная, как пролёт ночного моста,Вдруг настигает меня и торопит прочь…Ты понимаешь, это не превозмочь.Я бы могла поискать кой-чего в вине —Дури своей вполне достаточно мне,Так что и результат был бы близок к нулю.Разве что — запах. Но запаха я не люблю.То ли, дружище, что снилось, но не сбылось,С памятью крепко-накрепко переплелось,То, что не встретилось и не произошлоСмотрит порою словно через стекло,Бьётся тонкой жилкою на виске.И догонять его можно лишь налегке.То ли — кочевники-предки. Чуть слышный зовСотен давно исчезнувших голосов,Запах пота и дёгтя, тележный скрип,Чей-то гортанный смех и короткий всхлип.То ли это и в самом деле — шиза.Если ты так считаешь, я тоже — за.Знаешь, дружище, это, конечно, смешно,Глупо, нелепо и — даже стыдно. НоТолько в пути, да ещё — на конской спинеНе бесприютно, не одиноко мне.Там и попутчик ближе бывает, чемДобрый знакомый… Но я не про то совсем.Среди лесных и полевых дорог —Мой беспощадный, мой милосердный Бог.Всем своим сердцем, туго сжатым в кулак,Я бы молилась ему одному — но как?И отражает, не понимая — что,Силится вспомнить, глухо мычит: «не то!»,Корчится от мучительного забытьяМалый осколок безмерного целого — я.
«Находясь в эмиграции, силишься вспомнить порой…»
Находясь в эмиграции, силишься вспомнить поройНечто самое главное, а вспоминаешь — синицуЗа окном кабинета, карман с незашитой дырой,В долгожданной маршрутке потерянную рукавицу,Звон пустого трамвая, нелепо осевший сугроб,Два окурка крестом на нестиранном кружеве наста,По десятке петрушку и явно вчерашний укропУ ядрёной торговки, такой разбитной и горластой,Покосившийся столб, что немного похож на весло,Ржаво-серых собак на проталине теплоцентрали,И замёрзшую лужицу, гладкую, будто стекло,И своё отраженье, мелькнувшее в тёмном овале.И когда так банально левее и ниже соскаВдруг проклюнется боль, осознаешь, что жизнь твоя длится,Пока дремлют собаки, торговка кричит, и — покаЗа немытым окном шебаршит коготками синица.
«У меня три шага от стены к стене…»
У меня три шага от стены к стене,Ручка и бумага, и луна в окне.Тонкий лучик света темнотою сжат,А за стенкой где-то мышки шебуршат.Мышки голодают каждую весну —Корочку глодают, ходят на войну.Может быть, обои прогрызут до дыр,Может, где-то с бою раздобудут сыр.Ветер задувает в чёрную дыру,Мышки затевают тихую игру:То ли что-то тащат, тащат и грызут,То ли настоящий учиняют суд.Может, загуляют, вольностью горя,Может, расстреляют белого царя.А потом заплачут, каяться начнут,С пряника на сдачу получивши кнут.Высохшие крошки, перекисший страх.Злые-злые кошки сторожат в углах.За окошком лужа с огоньком на дне…Мышкам явно хуже, чем, к примеру, — мне.У меня три шага и затяжки — три,Ручка и бумага, и стихи — внутри,Над башкою — крыша, и на кухне — газ…Господи, услыши и помилуй нас!