Вольная Русь
Шрифт:
«Ты гляди, а штаны-то у него и действительно мокрые, а ведь уже несколько часов в помещении, следовательно, промочены были насквозь. Как он бедолага себе яйца не поморозил? Впрочем, они ему уже не понадобятся, — никто лечить и выхаживать пленного в подобных обстоятельствах не будет. И сапоги у него кто-то хозяйственный уже успел прихватизаровать. В общем-то, понятное дело — зачем сапоги покойнику? А вот одёжку ему оставили, значит совсем негодящаяся, не лучше той, что сами казаки в бой одевают».
Аркадий встал, подошёл к турку и, схватив за волосы, приподнял его голову, чтоб посмотреть в лицо. Того такое обращение не смутило, потому что был пленник уже за гранью бытия. На отрешённом лице невозможно было заметить и тени чувств. Несмотря на открытые глаза, вряд ли он находился в сознании — смотрел сквозь заслонившего его от света колдуна, не замечая и не реагируя. Лицо выглядело вкрай измученным, но не изуродованным. Только под глазами светились два огромных синяка, да в густых, чёрных с проседью волосах виднелись песчинки. Вблизи стала заметна и мелкая дрожь, пробиравшая его, то ли от сырости и холода, то ли от перенесённых волнений и мук.
«Да… не случайно в двадцатом веке форсированный допрос иногда именовали потрошением… И что любопытно, но по голове и лицу его кажется не били, берегли, чтоб мог связно говорить, синяки скорее всего образовались от сотрясения мозга полученного при падении на него соплеменника. Но мучить его ещё раз вряд ли стоит, все, что надо у него наверняка выспросили запорожцы, большие мастера подобных собеседований».
— Неужели не всё вызнали, что его сюда приволокли? — обратился Москаль-чародей к Нестеренко.
— Що зумилы, то выспросылы, — развёл руками атаман. — Може ты захочешь щось ще взнаты.
— Хлопцы, посадите его пока на лавку и сами там посидите, а мы с атаманом поговорим, — скомандовал Аркадий казакам, продолжавшим держать обессилевшего пленника, который без их усилий немедленно обрушился бы на пол. — Пошли Назар, присядем, в ногах правды нет.
Нестеренко, также не выглядевший «огурчиком» после тяжёлой ночи, принялся рассказывать, что удалось выведать у турка. Знал простой кочевник, даже не десятник, немного, но уж что знал, всё рассказал. Выяснилось, что вместе с попавшими в великую немилость юруками к Созополю вчера подъехали несколько отдававших команды их племенным вождям пашей из оджака и крымских татар из числа приближённых к султану Исламу. Имён вельмож, как ни «уговаривали», пленный не назвал, значит, точно не знал. После совещания с ними-то ханы собрали своих соплеменников и рассказали, что новые власти поставили их перед выбором: захватить крайние укрепления или их семьи уничтожат как мятежные. Захватят, то все грехи за бунт против законного султана Ислама Гирея будут списаны, а здесь, в Румелии, им выделят вдвое больше земли под кочевья.
Будь у людей выбор, идти или не идти на самоубийственный приступ по смертоносной полосе прибоя, многие не пошли бы, но выбора не было. Вскоре после наступления темноты к Созополю подошло несколько тысяч всадников. Сколько точно и не спрашивали, зато неожиданно выяснилось — юрук слышал, будто это анатолийские сипахи, также лишившиеся наделов и жаждущие их получить. Ханы предупредили соплеменников, что в случае успешного захвата, сипахи придут им на помощь, а тех, кто вздумает трусить и повернёт назад, порубят.
Назар рассказал, что, по словам пленника многие до вала не дошли, сгинули по пути в волнах, но подгоняемые страхом за родственников и надеждой, турки смогли добраться до вала. А уж потом-то пошли на приступ, будто крылья обрели. Сам он шёл не в первых рядах, на вал даже не успел взобраться, но был потрясён полетевшими с него гранатами, буквально выкосившими всех, кто шёл на подкрепление.
Воспоминание об этом отрезке допроса вызвало у вымотанного, осунувшегося Нестеренко улыбку.
— Очи вытаращив и повторяв: — Шайтан-бомба, шайтан-бомба…
Участники второго штурма до крепости так и не дошли, хоть сгинуло их куда больше, чем при первой попытке, уточнить сведения, полученные при допросе, пока возможности не было. Пока же Москаль-чародей пообещал Нестеренко и Некрегу пополнения из резерва, в связи с особой уязвимостью их участков и, предупредив о скором совете атаманов, пошёл отдохнуть хоть часок. Адреналин из крови ушёл, на него всерьёз навалилась усталость, а на совете, смахивающем на бандитский сходняк. зевать не рекомендуется во всех смыслах.
«Блин горелый! Всегда казаки переигрывали вчистую турок по разведке, а здесь — будто злой колдун поколдовал. И ведь ничего во время шторма не сделаешь, ни за помощью послать нельзя, ни разведчиков в тыл турок забросить. И греки теперь для нас скорее не союзники, а недоброжелательные нейтралы, уж очень за последние годы пострадали. Наверняка кто-то из перебравшихся в Крым или Азов стучит султану. Наше счастье, что стамбульская беднота те погромы устроила, о массовом переходе греков на сторону турок после них и речи быть не может».
Заснул в этот раз Аркадий легко, будто в сон провалился. Хотя по-настоящему отдохнуть ему ещё долго не судилось. Отдыха от многочисленных забот не получилось. Не судьба. Или наоборот: кисмет.
Первый день в осаждённой крепости выдался для Аркадия очень бурным. Нервотрёп из-за вражеских атак, горе и волнения по поводу гибели друзей-атаманов, переживания об обустройстве в крепости властной вертикали… много чего навалилось. Без твёрдого единоначалия любая армия ущербна, не один он это понимал. Высокий статус и среди запорожцев, и среди донцов позволил Москалю-чародею на удивление беспроблемно взять власть в свои руки, но злоупотреблять ею он не собирался. Оставил всех атаманов и полковников на своих местах, прислушиваясь к их советам, усилил оборону крайних бастионов.
Самочувствие всё это время проявляло тенденцию к ухудшению. Донимали постоянно вялость, слабость, сонливость, но употребление кофе — от греха подальше — Аркадий сократил. Давление в груди тревожило его всё чаще, даже запах любимого напитка иногда уже не радовал, а вызывал тошноту. Однако отказаться от кофе совсем он пока не смог.
Естественно, сразу же поутру двадцать четвёртого, казаки проверили глубину рва — немаловажной части укреплений Созополя. Почти на всей своей длине он обмелел незначительно, но вот по краям, там, где соединялся с заливом, оказался занесён песком почти полностью. Обвязавшись верёвкой, осаждённые промерили эти места и шестом, и собственными ногами — попробовав перейти его вброд туда и обратно. Один проверяющий отделался мокрыми — точь-в-точь как у пленника — штанами, другой оступился и был сбит достававшей до этого брода волной. Товарищи, его страховавшие, вытащили совершенно мокрого и продрогшего друга из воды. Одно утешение — броды оказались узкими и, из-за волн, очень ненадёжными и опасными даже если не учитывать лёгкость обстрела их со стен и из бастионов.
Углубление рва решили отложить до лета — копаться, стоя в холодной воде, уж очень не полезно для здоровья. Теперь, когда осаждённые знали об этом слабом месте, оно уже не представляло для них опасности. Пытаясь атаковать здесь, турки должны были делать это плотными колоннами, становясь прекрасной мишенью сразу для сотен стволов. Аркадий про себя решил, что спешить с углублением вообще не стоит, чем больше врагов сгинет на узких прибрежных полосках, тем легче и быстрей удастся добиться победы казакам.