Чтение онлайн

Алекс видел, как слезы навернулись на ее глаза. Видел, как она сжалась от его жестоких слов. Он знал, что бьет по самому больному, что он использует против нее тот самый страх, от которого пытался ее защищать. И от этого ему стало еще хуже.

Он не мог здесь больше находиться. Этот островок спокойствия превратился в камеру пыток.

— Я... я не могу, — пробормотал он, пятясь к выходу.

Алекс схватил свою куртку, сбив по пути стул. Грохот от его падения прозвучал в тишине, как выстрел.

— Алекс, не уходи, мы вместе все решим,— прошептала она.

Но он уже не слушал. Алекс распахнул дверь и выбежал вниз по лестнице. Хлопок входной двери эхом прокатился по пустому магазинчику, заставив свечи на столе испуганно затрепетать.

Он ушел.

Алина осталась одна посреди своего разрушенного рая. Аромат курицы, свет свечей, тихая музыка — все это вдруг стало невыносимой, жестокой насмешкой. Он ушел, и вместе с ним он унес ее последнюю надежду.

Дверь захлопнулась. Тишина, которая ворвалась в квартиру, была не просто отсутствием звука. Она была тяжелой, вакуумной, и высасывала из комнаты весь воздух, все тепло и жизнь.

Алина осталась одна посреди своего разрушенного рая.

Она не двигалась. Просто стояла, глядя на то место, где только что был Алекс. Аромат запеченной курицы с розмарином, который еще минуту назад казался таким уютным, теперь вызывал тошноту. Свет десятка свечей, который должен был создавать романтическую атмосферу, теперь казался насмешливым и неуместным, как огни на похоронах.

В голове, как заевшая пластинка, крутились его слова.

«Ты все видишь через розовые очки!»

«Твоя мечта рухнула!»

«Это реальность, Алина! А не твои сладкие фантазии!»

Алекс не просто ушел. Он взял ее сердце, ее веру, ее самую суть — и растоптал. Он подтвердил все то, от чего она бежала. Произнес вслух вердикт ее родителей, вердикт этого города. Она — наивная дурочка, играющая в свои игры в выдуманном мире. И даже тот единственный человек, который, как ей казалось, видел ее настоящую, в итоге увидел в ней лишь это.

Алина проиграла. Окончательно и бесповоротно.

Ее движения были медленными, механическими, как у сломанной куклы. Она подошла к столу. Два бокала с вином. Две тарелки с почти нетронутой едой. Ее идеальный вечер, ее последний оплот. Теперь это были просто вещдоки ее глупости.

Алина начала тушить свечи. Одну за другой. Она задувала пламя, и с каждым погасшим огоньком тьма в комнате и в ее душе сгущалась. Раз. Свет на полке погас. Два. Тень поглотила угол с книгами. Три. Четыре. Пять. Это был ритуал прощания. Она тушила свой мир и прощалась с собственными мечтами.

Алина хотела только одного — забраться под одеяло и исчезнуть. Чтобы не было завтра. Чтобы не нужно было видеть пустой магазин, косые взгляды, официальное предписание.

Снизу послышалось тихое поскребывание. Алина сморгнула подступающие слезы и открыла дверь, ведущую к лестнице. Там, словно почувствовав горе хозяйки, ждал ее Борис. Он подошел и молча ткнулся влажным пятачком в ее неподвижную руку.

Алина опустилась на пол и обняла единственного верного друга. Его маленькое живое тельце было последним настоящим теплом, что у нее осталось. Она уткнулась лицом в его бок, и ее плечи наконец затряслись в беззвучных рыданиях.

— Все кончено, Боря, — прошептала она в тишину. — Совсем все.

Прошло минут десять или пятнадцать, прежде чем она поднялась, все еще не выпуская Борю из объятий, и побрела в спальню. Алина не хотела больше видеть эту комнату, полную призраков ее несбывшихся надежд. Она тихо закрыла за собой дверь, отрезая себя от всего.

В гостиной, на столе, осталась гореть одна-единственная свеча. Та, что стояла в самом углу, за бутылкой вина. В своем горе Алина просто не заметила ее.

Комната погрузилась в полумрак, освещенная лишь этим одиноким, трепещущим язычком пламени. Легкий сквозняк, гулявший по старой квартире, колыхал тонкую занавеску на окне.

Пламя свечи качнулось раз, другой. Оно тянулось к легкому движению ткани.

И вот, очередной порыв ветра чуть сильнее качнул занавеску. Ее кружевной край, легкий и воздушный, на одно короткое, роковое мгновение коснулся пламени.

Ткань на секунду замерла, словно в нерешительности. А потом по самому ее краю, почти незаметно, побежал крошечный, голодный оранжевый язычок.

Ночь опустилась на Чародол, тихая и холодная. Большинство жителей уже спали в своих теплых домах, не зная, что в маленькой квартирке над кондитерской только что погас не только свет свечей, но и последняя надежда. Город спал, но отголоски магии Алины, настоящей, человеческой магии, продолжали звучать в тишине.

Лиза

Лиза сидела на полу в своей комнате, окруженная разорванными клочками бумаги. Это все, что осталось от плаката — символа ее короткого триумфа. Ярость, которая давала ей силы кричать и разрушать, схлынула, оставив после себя лишь холодную, вязкую пустоту. И вину.

Она смотрела на свои руки. Те самые руки, которые она научилась не прятать. Она вспомнила не насмешки Кати и не предательский взгляд Антона, а совсем другое. Тепло магазинчика, окутавшее ее после холодного дождя. Запах какао. И глаза Алины, полные такого неподдельного интереса, когда она призналась, что любит стихи.

«Твое внутреннее сияние».

Несколько вечером спустя, глядя в зеркало, Лиза, запинаясь, сказала себе комплимент про ресницы. И это было глупо. Но потом… потом она съела конфету, и на следующий день подняла руку. И это чувство, когда она правильно ответила, когда учитель ее похвалил… оно было настоящим. Конфета не дала ей знания. Она лишь дала ей разрешение воспользоваться теми, что у нее уже были.

Лиза не была дурой, поверившей в волшебный сахар. Она была напуганной девочкой, которой кто-то впервые сказал, что она сияет.

— Я была такой злой, — прошептала Лиза в тишину своей комнаты, и от этого простого признания ей стало еще горше.

Андрей и Кира

На кухне у Андрея было тихо. Это была новая, непривычная тишина — не напряженная, а спокойная. Они с Кирой пили вечерний чай. На столе, как маленький трофей, лежал пустой пакетик от «Печенья для продолжения диалога».

— Завтра нужно будет починить магический замок у Вороновых, — сказал Андрей, просто чтобы нарушить молчание. — Опять барахлит.