Чтение онлайн

Он изучал ее, чтобы запечатлеть, чтобы сохранить этот момент, а еще чтобы отвлечься от мучений, происходивших за окном. Почему она решила встретиться с ними лицом к лицу? Может быть, она чувствовала, что это часть ее самопожертвования или самопожертвования Аллесандры. Он прижался к ее коже, и мысли о самопожертвовании улетучились. Он массировал ее плечи, пока сталь не расплавилась и не стала почти человеческой.

Сидя на кровати Мэл и массируя ей спину, Калеб чувствовал, как время растягивается и меняется. Этот момент был приоткрытой дверью.

Он молча прильнул к ней, и она прильнула к нему. Его руки обняли ее. Дыхание Мэл трепетало, как крылья. Кончиками пальцев он исследовал ее челюсть и шею, тонкие ровные линии мышц и едва пульсирующую вену. Она схватила его за руки. Он нащупал линию ее ключицы, кожу над возвышением груди.

Она была влажной. В изумлении он отдернул руку и поднес ее к свету, исходившему от измученных богов. Его пальцы блестели от темной и красной крови.

Позже он не мог вспомнить, кто отпрянул от нее, он или она от него. Кто-то из них пошевелился, а может, и оба, и через несколько секунд она уже сидела на кровати в футе от него, в профиль напоминая храмовую статую. Под расстегнутым воротом рубашки виднелись два длинных пореза, один слева, другой справа. Под ними, параллельно ключице, лежали другие, давно зажившие порезы, ожерелье из шрамов. Ее глаза сверкали.

— Мэл. Что за черт, Мэл? — Предмет, который она положила на тумбочку, был ножом, не тем клинком, что убил Аллесандру, а куском черного стекла с рукояткой из чеканного золота и серебряной проволоки.

Та часть ее лица, что была обращена к нему, скрывалась в тени. Та часть, что была обращена к богам, отражала горькое зеленое свечение их боли.

Позади нее, на подоконнике, стояла каменная статуэтка высотой в три дюйма и шириной не больше женской руки: полый цилиндр, образованный телами двух переплетенных змей. Из центра идола поднимались два тонких серых дымка от благовоний. Поднимаясь, дымки обвивались друг вокруг друга и растворялись в воздухе.

— Это называется… — начала она.

— Я знаю, как это называется, — перебил ее Калеб. — Самопожертвование. Кровопускание. Режет.

— Это не режет.

— Какая разница? — Она вытерла кровь носовым платком, сложила его и положила рядом с ножом.

— Я же сказала тебе уйти.

— Не переводи тему.

— Черт возьми, Калеб. Ты видел, что я там натворила. Ты видишь, что происходит снаружи. Мне нужно искупить вину.

— Искупить вину? — Кровать затряслась от его резкого движения. Он обошел ее и схватил идола с подоконника, оставив на нем благовония и пепел. — Акель и Ахаль. — Он швырнул статую на матрас рядом с ней. Она подпрыгнула и перекатилась так, что Акель оказалась внизу, а Ахаль наверху. — Это кровожадные твари. Мы держим их взаперти, и я рад этому. Мы убивали людей ради них. Ты режешь себя перед этой статуей, ты хоть понимаешь, что она символизирует?

— Конечно, понимаю! — От ее крика зазвенели металлические стены. Калеб отступил. Она встала, ее полурасстегнутая рубашка развевалась, как мантия Бессмертного Короля. — Жрецы убивали. Конечно. Но разве мы чем-то отличаемся? Разве я чем-то отличаюсь после того, что сделала сегодня? Ты видела Скиттерсил и Стоунвуд, видел, что наш город делает с теми, кто проигрывает. Твой отец... — начала она.

— Не надо его сюда приплетать. Мой отец преступник. Безумец.

— Твой отец возглавил восстание в Скиттерсиле! Он годами пытался примирить теистов и Ремесленников, а когда это не удалось, попытался протестовать. И они обрушили на него огонь. Они сотнями сжигали его последователей. — Она повысила голос.

— Он хотел убивать людей. Вот за какую свободу они боролись, он и его последователи. За свободу убивать людей.

— За свободу от преследований. За свободу исповедовать свою религию. За свободу жертвовать добровольцами, людьми, которые хотели умереть.

— Это убийство! Это убийство, когда ты вырезаешь у человека сердце, даже если делаешь это по велению бога.

— Отлично. Но то, что я только что сделала, тоже было убийством. Когда мы грешим, мы проливаем кровь, чтобы искупить свой грех. Так меня учили родители.

— Значит, они были сумасшедшими.

Он произнес эти слова, не успев их обдумать: они всплыли в его сознании, скользнули по позвоночнику в легкие, пропитали воздух и вырвались наружу. Глаза Мэл расширились, а губы плотно сжались. Калеб открыл рот, чтобы сказать что-то, что угодно, извиниться или объясниться.

Свет богов померк, и было уже слишком поздно.

Комнату наполнила ночь. Огромная рука схватила его и швырнула, как камень. Он ударился о стену, а может, о пол или потолок. В голове у него все перемешалось. На грудь давил груз в тысячи миль воды. Ребра хрустнули, и он с трудом мог дышать.

— Ты не имеешь права так говорить.

Она говорила. Хорошо. Раз она заговорила, значит, не убьет его сразу.

Кровь и серебро, подумал он, когда это стало возможным?

Он вспомнил, как она стояла над ним, словно богиня, на границе Скиттерсилля. Божества убивают тех, кто следует за ними. Он открыл рот, но с его губ сорвался лишь сухой хрип.

— Мои родители были хорошими людьми, — ее голос стал якорем в его кружащемся мире. — Они были верны своим убеждениям и не злы, но они были хорошими. Они выступили против Красного Короля во время восстания в Скиттерсилле и пали. И сгорели. Моя мать умирала целую неделю.

Он пытался сопротивляться ее колдовству, но руки не слушались, шрамы не реагировали. В ушах стучала кровь. Легкие жаждали воздуха.

Восстание было делом рук его отца. Когда Темок решил пойти по своему пути, за ним всегда следовали глупцы. Они утверждали, что это мирная демонстрация, и поначалу так и было, но шли недели, и его контроль над толпой ослабевал. На десятый день какой-то идиот бросил камень, ребенок погиб, и в дело вступили Стражи.

Не было ни боевых порядков, ни героической борьбы. Те, кто сопротивлялся, пали.

Калебу было десять лет. Мэл не больше двенадцати.

Когда тела остыли, Король в красном публично призвал к миру, и Темок стал врагом государства.

Отца Калеба уже ушёл, оставив только шрамы.

Калеб тоже, в каком-то смысле, стал сиротой восстания.

Родители Мэла сгорели заживо на улицах Скиттерсилля. Никакая вода не смогла бы потушить это пламя, и их тела никогда не обратятся в пепел.

Мэл тоже черпала силу в своих шрамах.

— Мне жаль, — сказал он, и перед его глазами замелькали черные пятна, чернее черного.

Тяжесть спала с его груди, и тьма устремилась в дыру в сознании Мэл. Он обмяк, но, хотя его ноги были словно из натянутой и рвущейся резины, он не упал.

Мэл стояла между ним и богами, бледная, как полумесяц. Высасывающая тьма забрала что-то и у нее.

— Жаль, — сказала она. — Да. — И добавила, — Тебе лучше уйти.

Он слепо потянулся к двери, открыл ее и попятился, не отрывая от нее взгляда. Он хотел что-то сказать, но слов не было.

По мере того как он отступал, она уменьшалась в размерах. Когда он переступил порог ее комнаты, она была размером со статую. Еще три шага, и она стала размером с идола.