Чтение онлайн

Я не успел ответить. Глаза Степана закатились, тело обмякло, и он повалился обратно на лавку. Слишком много крови потерял, слишком много сил потратил на разговор, слишком сильный шок от увиденного. Удивительно, что он вообще продержался так долго.

Я уложил его поудобнее и выпрямился. Лекарь уже шёл к нам через комнату, вытирая руки о заляпанный передник, и по его лицу было видно, что он давно ждал этого момента.

— Вот поэтому, господин Морн, — сказал он устало. — Вот поэтому я и не хотел начинать без разрешения мадам.

— Объясните.

Лекарь тяжело вздохнул и огляделся по сторонам. За окном догорал закат, и тени в комнате становились всё гуще, наползая на стены и лица раненых.

— Лечение стоит денег, господин, — сказал он наконец. — Больших денег. За всех четверых выйдет тысяч пять-семь золотом, это если без осложнений. У ходоков таких сумм нет и никогда не будет.

— Я уже сказал, что оплачу.

— Вы сказали, — он кивнул. — Но они-то об этом не знают. Они знают только одно: за ними теперь долг, который им не выплатить до конца жизни.

Я посмотрел на Степана, на его искажённое ужасом лицо, и кое-что начало складываться в голове.

— Ссуда?

— Именно, — лекарь криво усмехнулся. — Вижу, вы быстро схватываете. Ссуда, да. Единственный способ для ходока оплатить серьёзное лечение — это взять в долг у кого-то из сильных людей города. Триста золотых на лечение, пятьсот на протез, тысяча на что-то посерьезнее. Звучит как помощь в трудную минуту, правда?

— Но условия такие, что лучше бы её не было.

— Десять процентов в месяц, — лекарь поднял палец. — Кажется терпимо. Тридцать золотых с трёхсот, можно справиться. Только вот средний ходок зарабатывает двадцать пять в месяц, если ему везёт. А везёт не каждый месяц, господин. Иногда неделями сидишь без работы, потому что погода дрянь, или твари расплодились, или просто не нашёл ничего ценного. А процент капает каждый божий день, ему плевать на погоду и на тварей.

Я молча кивнул. Математика простая и безжалостная. Через год долг вырастет вдвое, через два утроится, и в какой-то момент человек понимает, что выбраться уже невозможно.

— И тогда начинается настоящее веселье, — продолжил лекарь, и в его голосе прорезалась горечь. — Работаешь на того, кто дал ссуду. Не на себя — на него. Ходишь туда, куда скажут, несёшь то, что прикажут, делаешь то, что велят. До самой смерти, потому что выплатить долг невозможно в принципе.

— А формально это не рабство.

— Формально это «добровольные долговые обязательства», — лекарь развёл руками. — Никто никого не заставлял. Человек сам пришёл, сам попросил, сам подписал бумаги. А что условия такие, что из них не выбраться — так это уже не проблема властей. По бумагам-то всё по закону.

Он помолчал, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но это ещё не самое страшное, господин. Самое страшное — это семьи. У Митяя жена и двое детей, у Кузьмича старуха-мать, которая без него не проживёт и месяца. Когда ходок влезает в долг, семья отвечает вместе с ним. Жена идёт работать прачкой за гроши, дети вместо школы бегают на побегушках, старики продают последнее, что у них есть. И всё это уходит на проценты, которые всё равно растут быстрее, чем они успевают платить.

Я посмотрел на Хрусталёва младшего, на его бледное, почти мёртвое лицо. Двадцать три года, культя вместо руки, и где-то в Нижнем городе наверняка есть мать или сестра, которая ещё не знает, что её жизнь только что превратилась в ад.

— А потом ходок погибает, — продолжил лекарь. — Рано или поздно это случается со всеми, такая уж работа. И долг переходит на семью целиком. Вдова с детьми, которая и так еле сводила концы с концами, теперь должна тысячи золотых. Как думаете, что с ними происходит?

Я не ответил, так как и без этого всё было понятно.

— И зачем тогда они вообще сюда едут? — спросил я вместо этого. — Зная всё это, зачем лезут?

Лекарь посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем люди дышат.

— А куда им деваться, господин? В мирное время человеку с мечом и слабым даром не заработать. Охранником в караван? Гроши. В городскую стражу? Ещё меньше, и начальство будет душу вынимать за каждую мелочь. А Мёртвые земли… — он развёл руками. — Это золотое дно для тех, кому повезёт. Каждый ходок знает историю про парня, который нашёл редкие ингредиенты и купил себе дом в столице. Или про ватагу, которая наткнулась на залежи кристаллов и разбогатела за одну ходку. Байки, конечно, в основном. Но люди верят, потому что хотят верить.

Он помолчал.

— К тому же тут хватает таких, кому в родных краях стало слишком жарко. Убийцы, воры, должники, дезертиры, опозоренные дворяне… Сечь не спрашивает, откуда ты пришёл и что натворил. Здесь важно только одно — готов ли ты идти за стену. А таких желающих всегда в достатке. Авантюристы, искатели лёгких денег, отчаянные дураки. Одни уходят, приходят другие. Бесконечный поток мяса для Мёртвых земель.

Лекарь замолчал на секунду, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.

— Вот так и живём, господин Морн. Ходоки гибнут в Мёртвых землях, их семьи превращаются в рабов, а сильные люди города становятся ещё богаче.

Что-то в его голосе изменилось. Он говорил уже не как слуга, объясняющий хозяину местные порядки, а как человек, который слишком долго молчал и наконец нашёл того, кому можно выговориться.

— Знаете, что самое паршивое? — он понизил голос почти до шёпота и шагнул ближе. — То, что так не должно быть. В любом нормальном городе Империи есть лекари-маги. Не такие как я, а настоящие целители с великим даром. Они лечат быстро, относительно недорого и без всяких артефактов. Сломанная нога? День-два и ходишь. Распоротый живот? Неделя, и как новенький.

— Но в Сечи таких нет.

— В Сечи таких нет, — он кивнул. — Официально — потому что никто не хочет ехать в эту дыру на краю света. Кому охота жить рядом с Мёртвыми землями, когда можно открыть практику в столице и грести золото лопатой?

— А неофициально?

Лекарь замолчал и посмотрел мне в глаза. Долго, оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Потом вздохнул и заговорил ещё тише, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Неофициально… ходят слухи, что их сюда просто не пускают. Что каждый раз, когда какой-нибудь молодой целитель решает поехать в Сечь помогать людям, с ним случается… несчастье. То караван ограбят по дороге, то документы потеряются, то сам целитель вдруг передумает и уедет обратно. Слишком много совпадений, господин, чтобы это были совпадения.

— Кому это выгодно?

— А вы подумайте, — он горько усмехнулся. — Если в Сечи появятся нормальные целители, весь этот бизнес с ссудами накроется медным тазом. Зачем влезать в кабалу, если можно вылечиться за сотню золотых вместо тысячи? Сильные люди города потеряют свои денежные потоки, потеряют рабочую силу, потеряют власть над ходоками. Думаете, они это допустят?

Я молчал, переваривая услышанное. Система, которая превращала помощь в ловушку. Долги, из которых невозможно выбраться. Семьи, которые расплачиваются за мёртвых. И где-то наверху — люди, которые всё это устроили и поддерживают, потому что им так удобнее.