Чтение онлайн

журналистики Константину Петровичу Новицкому.

В Москву мы прибыли 1 мая 1923 года. Улицы и площади были заполнены

народом. По всему городу на временных помостах выступали с речами видные

вожди партии. Трамвайное движение было перекрыто. Пешком мы добрались

до Первого дома Советов (теперь гостиница «Националь»), где жили Новицкие.

Пожилой седобородый человек смотрел на нас поверх пенсне, пытаясь по

нашему виду угадать, зачем мы явились. А вид у меня был аховый: из котомки,

которую я держал в руках, выглядывала керосинка. Новицкий стал

расспрашивать, с кем я был связан в Париже. Я назвал несколько имен. «Один

из ваших товарищей живет этажом выше. Он секретарь Краснопресненского

райкома. Если он поможет вам с жильем, я смогу направить вас в редакцию

профсоюзной газеты. У меня как раз просят рекомендовать литсотрудника».

Этим товарищем оказался Гриша Беленький, который в Париже работал вместе

с Антоновым-Овсеенко в редакции «Нашего слова». С его помощью мы

действительно получили маленькую комнатку. От мебели, которую мне тоже

предложили я отказался, — это была конфискованная мебель.

Новицкий же направил меня в редакцию газеты «Голос текстилей». Там я

работал за десятерых — правил материалы, писал статьи, держал корректуру,

консультировал рабкоров. В разное время я был литсотрудником или

выпускающим в «Рабочей газете», в «Московской деревне», в «Гудке», в

«Железнодорожном пролетарии», в других изданиях34.

Помню, в газете «На страже» редактор никак не мог заставить меня идти на

стрельбище: «Не нужно мне это. В кого и когда мне придется стрелять?!». В

стенгазете даже появилась карикатура: в толстовке, с руками за поясом я

вопрошал: «В кого я должен стрелять?». А через два года редактора газеты

расстреляли как врага народа.

В.А. Антонов-Овсеенко

Вскоре после моего приезда в Москву жена Новицкого Елизавета Львовна,

красивая статная шатенка, отвела нас к дому, где жил

67

тогда Антонов-Овсеенко, в то время начальник ПУРа (политуправления

Красной Армии). Женщины остались внизу, а я поднялся не то на третий, не то

на четвертый этаж здания, расположенного во дворе за Китайгородской стеной.

Дверь открыл мне сам Владимир Александрович и, разумеется, узнал меня с

первого взгляда. Да и он внешне совершенно не изменился: передо мною стоял

все тот же товарищ Антон. Сперва он показался мне суровым. Я думал, что он

обрадуется моему приходу, но у него глаза были какими-то отчужденными. За

пять лет разлуки он заметно отвык от меня.

Я напомнил ему о письме, посланном из Берлина, с просьбой помочь

выбраться на родину. Я предполагал, что он либо письма не получал, либо не

имел времени на него ответить. Однако Владимир Александрович остановил

меня ледяным голосом, в котором ничего не оставалось от прежней дружбы:

— Письмо я получил, а не ответил потому, что тон его мне не понравился...

Зачем ты упоминаешь о работе в нашей газете? У меня создалось впечатление,

что ты хвастаешь...

Выслушивать эти упреки со стороны человека, прекрасно знавшего меня,

было больно, тем более, что у меня и в мыслях не было хвастаться чем бы то ни

было, когда я ему писал.

— Ты меня обижаешь, — с горечью ответил я. — А знаешь ли ты, как

трудно мне было выбраться из Парижа в Берлин? Знаешь ли ты, что я был на

краю нищеты, когда проживал последние деньги, что это отчаяние заставило

меня вспомнить нашу совместную работу... Если бы не Максим Горький... Мне

лучше уйти... И я повернулся к лестнице.

— Ну вот, обиделся! — повернув меня к себе лицом, проговорил Владимир

Александрович. И я увидел прежнего товарища Антона, дорогого мне

откровенного человека, умеющего со всей доверчивостью привязаться к другу.

— Брось сердиться, ну, показалось мне... Оставь черные мысли. Лучше зайдем

ко мне побеседуем... Я вижу, ты тот же, что и был, — на языке у тебя то же, что

и на уме!

Однако зайти к нему я не мог, так как помнил, что внизу меня ждет жена и

добрая душа — Елизавета Львовна Новицкая, а войди я, наша беседа могла

затянуться очень надолго. Мы с ним продолжали обмениваться

воспоминаниями, стоя на лестничной площадке. Он расспрашивал о моей

парижской жизни с того дня, как мы расстались, интересовался, как я устроился

в Москве. Разговор

68

затянулся, и наконец я сказал товарищу Антону, что внизу меня дожидаются.

— Что же ты сразу не сказал, что пришел не один?! Не по-рыцарски ты

обошелся со своими дамами! Ну, дорогу ко мне ты теперь знаешь, заходи...

Выбраться к нему в ближайшее время мне не удалось, т. к. я работал в газете

с десяти утра до восьми или десяти вечера. Когда же через год я нашел себе

другую работу, менее изнурительную, и мог бы навестить Антонова-Овсеенко,

оказалось, что он послан полпредом сперва в Чехословакию, затем в Литву и

Польшу. Следующая наша встреча произошла лишь через двенадцать лет, уже

после того, как он вернулся на родину и получил назначение на пост прокурора

РСФСР. Из дневника:

«23 марта 1935 г. Сегодня я был у Антонова-Овсеенко. В последний раз мы

виделись в мае 1923 года. Когда я увидел его теперь, я ужаснулся — до того он

постарел. Весь — белый! Он встал из-за письменного стола, подошел ко мне,

протянул руку, а я ему:

— Ты ли это? Как же ты состарился!

Он обиделся:

— Нахал ты! Я себя стариком не считаю... А ты — молодец! Однако