Чтение онлайн

окончательно опустился... То же Издебский*...» Позднее рассказывал, что стал

знаменитым Цадкин, его произведения берут нарасхват. Многие пишут

воспоминания. «Маревна тоже написала книгу. На все она смотрит под

эротическим углом. Ее интересует, кто с кем спал, такой уклон. Но картины

Парижа она передала верно...»

Я рассказывал ему о своей работе над переводами. Эренбург записал мне

свой парижский адрес: «Пишите постоянно, в чем вы нуждаетесь. Я буду

посылать вам книги, которые понадобятся для работы, постараюсь раздобыть.

И вообще буду рад нашей переписке». Я чувствовал, что Илья Григорьевич

относится ко мне очень

* Издебский был посредственным скульптором и первоклассным дельцом. В

Париж попал до первой мировой войны (Прим. автора).

74

дружелюбно, и мне было жаль, что в Париже я слишком легко шел на

размолвки с ним.

Я не писал ему в Париж. Наступили тяжелые годы репрессий.

Перед самой Великой Отечественной войной Эренбург переехал в Москву.

Ему удалось выехать из оккупированного Парижа. Гитлеровцы не тронули его,

так как у нас были с фашистской Германией договоры о дружбе и ненападении.

Эренбург рассказывал о нацистских офицерах, которых он наблюдал в

последние месяцы в Париже. Говорил, что написал роман о нашествии

гитлеровцев на Францию, что почти готов второй роман, продолжение первого,

но публиковать их сейчас никак нельзя. Он имел в виду отношения,

сложившиеся перед войной между СССР и Германией. После нападения

Германии на Советский Союз появился его роман «Падение Парижа», а потом

«Буря».

Илья Григорьевич был незаурядным публицистом и новеллистом, но всегда

оставался по преимуществу поэтом. Как-то я застал у него Веру Михайловну

Инбер.

— Давайте, — проговорил он тихим голосом, улыбаясь, — прочтем друг

другу наши грустные стихотворения.

«Грустные» значило лирические. В те годы слово «лирика» тотчас же

настораживало.

Как-то заговорили с Эренбургом о Максиме Горьком. В наши молодые годы

он был кумиром русской интеллигенции. В своих отношениях к его творчеству

я давно уже произвел переоценку. «Клима Самгина» так и не осилил, да и

ранний романтический Горький меня уже больше не захватывал. Однако я

искренне уважал и любил его, всю жизнь чувствовал благодарность за помощь

в возвращении на родину.

Эренбург считал, что основная вина Горького перед советской литературой

— это предложенный им на Первом съезде писателей метод «бригадничества»

в литературе: «Если бы не это предложение, наша литература пошла бы по

другому направлению... У Горького хороши лишь воспоминания и

автобиографические повести. Помните, как он подглядел Чехова в ловле

зайчиков на своих коленях? Хорошо подсмотрел и очень хорошо описал».

После капитуляции Германии московские писатели заговорили о новых

веяниях и послаблениях в литературе, об основании новых издательств и

журналов для расширения возможностей публика-

75

ций. Я тоже размечтался. Но Эренбург, конечно, разуверил меня в возможности

какой бы то ни было перемены. В другой раз Эренбург рассказывал мне о своих

впечатлениях от поездки с К. Симоновым в Париж, где они обсуждали с

Буниным и Ремизовым возможность их возвращения на родину. Причем к

Бунину направился Симонов, а Эренбург к Ремизову. С Буниным Эренбург не

ладил. Илья Григорьевич рассказывал, что Ремизов обзавелся советским

паспортом, у него в кармане уже были железнодорожные билеты, но только он

собрался в дальний путь, как был опубликован знаменитый доклад Жданова.

Это так подействовало на Алексея Михайловича, что он тут же билеты сдал.

Началась война. Чтобы заглушить чувство тоски и отчаяния, все более и

более меня охватывающее, я что ни день ходил в групп- ком писателей при

Гослитиздате. Приходили сюда мои товарищи, на которых тоже нашла какая-то

оторопь, выжидание чего-то... Мы проходили обучение по ПВХО*. Начались

дни, полные ужаса. С начала войны мы уже еле сводили концы с концами, вели

полуголодное существование.

Второго августа 1941 года в группкоме я встретил Марину Цветаеву. С нею

был ее сын. Как же она изменилась с 1922 года, когда я ее увидел в Берлине —

ее, Есенина, Кусикова! Она была красавица. А тут я ее не узнал, удивился,

когда мне указали на нее и сказали, что это Марина Цветаева. Она курила. Я

смотрел на нее блуждающими глазами, на лице моем, видимо, отразилась

особая мука — мука курильщика, у которого не было табака уже в течение

нескольких дней. Она посмотрела мне в глаза, достала пятирублевую

ассигнацию, очень деликатно и незаметно сунула ее мне в руку. «Бедненький,

вам табачку хочется. Возьмите. Сейчас не время застенчивости. Все мы можем

оказаться в таком же положении. Возьмите и купите табаку». Через несколько

дней она с сыном эвакуировалась в Елабугу, а в сентябре мы узнали, что

Марина Ивановна покончила с собой. Союз писателей «умывал руки». О ком

беспокоиться? О какой-то белоэмигрантке? Ведь она не член Союза писателей,

не член Литфонда. Пускай благодарит, что мы помогли ей выехать!..

* Противовоздушная и противохимическая оборона.

76

Осень 1941 года. Враг все ближе подходит к Москве. Руководители одних

предприятий, учреждений занимались эвакуацией людей, оборудования.

Другие же, и таких было много, таясь, крадучись, забирая все деньги со счетов,

укладывали все, что можно было уложить, покидали воровски город среди ночи