Чтение онлайн

дождался29.

В Берлине я подружился с Алексеем Михайловичем Ремизовым, был у него

частым гостем. Переписываться мы начали, когда я жил еще в Париже. У

Ремизова я познакомился с Андреем Белым, с Соколовым-Микитовым**.

Алексей Михайлович часто расспрашивал меня о путях, ведущих в

католическую церковь, о тех «камушках», по которым я в нее пришел. Он хотел

принять католичество30.

Отчаявшись из-за того, что застрял в Берлине, я поделился своим горем с

Алексеем Михайловичем. Он посоветовал обратиться к Максиму Горькому,

который жил в это время в Германии, в курортном местечке Свинемюнде.

Сердобольный Ремизов дал мне адрес Алексея Максимовича, прибавив:

«Горький вам непременно поможет». По правде говоря, я не надеялся, что

Горький мне ответит, но тем не менее обратился к нему с письмом31. Какова же

* М. Т. несомненно знал, что Антонов-Овсеенко руководил арестом

Временного правительства, занимал в РСФСР высокие посты.

** Через тридцать с лишним лет, встретившись в Москве, М. Т и Соколов-Ми-

китов очень обрадовались друг другу. Но так и не припомнили, где они раньше

виделись.

64

была моя радость, когда уже на третий день хозяйка, у которой я снимал

комнату протянула мне письмо со штампом Swinemunde. Вот это письмо и

записка к нему:

г. Марку Талову

Прилагаемую записку отнесите в миссию т. Лутовинову и, вероятно, он Вам

поможет уехать в Россию

Всего доброго

А. Пешков

Тов. Лутовинов!

Не поможете-ли Вы Марку Талову, поэту, перебраться в Россию?

Если можно — будьте добры сделайте это!

Жму руку.

М. Горький

6.VII.22

На радостях я стал объяснять хозяйке, что письмо это пришло от Максима

Горького. Позже мне пришлось слышать, как она делилась с кем-то:

«Представьте, наш жилец переписывается с самим Максимом Горьким!» Меня

даже пригласили на свадьбу хозяйской дочери.

Дорога на родину. Москва—Одесса—Москва.

Я — советский служащий

Лутовинов, к которому адресовался Горький, был в отъезде, моим делом

занимался консул Фомин. Он отнесся ко мне с человеческой симпатией,

спросил, есть ли у меня деньги. Денег оставалось совсем немного,

продержаться я мог бы только, если отъезд не затянется. Фомин обещал меня

отправить через семь-восемь дней. «Не на ваш счет... Но само собою

разумеется, и не на наш... Мы вас внесем в списки военнопленных. На вопросы

немецких властей отвечайте, что вас взяли в плен в Луцке. Между

правительствами РСФСР и Германии заключено соглашение о порядке обмена

военнопленными. Вы сможете беспошлинно перевезти все свое имущество».

Мое имущество состояло из чемоданчика с бельем и огромной корзины,

набитой книгами.

65

Наш эшелон отправился в конце июля. Длительная остановка в Ковно.

Здесь, в столице Литвы, жители выглядят обнищавшими. Солдаты, лениво

охранявшие железнодорожные пути и склады, худые простоволосые, босые или

в обмотках, побирались вдоль нашего состава. Им подавали, кто что мог, —

кусок хлеба или щепотку табаку. Наконец, Себеж — первый советский

пограничный городок. Мы высадились. Солдаты из нашего эшелона падали на

колени и целовали родную землю. Тут же нас пригласили на митинг. Местные

власти приветствовали нас обязательным ассортиментом речей по случаю

прибытия на родину. Наконец мы снова расселись по вагонам. В нашем купе

мы не досчитались двух весьма любезных и остроумных попутчиков —

царских офицеров. По неизвестным причинам оба были арестованы. В Великих

Луках нас ждал десятидневный карантин. Нас разместили в казармах на нарах.

Непонятен был смысл карантина — среди нас не было заразных больных, а в

России тогда легко можно было подцепить тиф или дизентерию.

И вот наконец каждый из нас мог выбрать желаемый дальнейший маршрут.

Я и поэт Валентин Парнах выбрали Москву. Парнах тоже ехал как

военнопленный. Как и я, он опоздал обратиться в Российское полпредство. За

него ходатайствовал Эренбург. Евангулов и Шаршун, добравшись до Берлина,

так и не смогли вернуться на родину. Если не ошибаюсь, тем же поездом, что и

мы, разумеется, в другом вагоне, ехал в Россию А. Толстой.

В Москву я приехал 7 августа. Раздал адресатам письма, которые привез из

Франции: В. Брюсову от Рене Гиля, Городецкому от Шагала, позднее в

Петрограде А. Ахматовой от Кузьминой-Караваевой, Осипу Брику и Анатолию

Мариенгофу — от Шагала. В. Парнах вез с собой в Россию все джазовые

инструменты — саксофоны, барабаны и т. д. Я помогал ему. По приезде он

пошел к своему другу Мейерхольду, и в спектакле «Трест Д. Е.» в России

впервые заиграл джаз.

В начале октября я уехал в свой родной город — в Одессу. Я радовался здесь

каждому булыжнику мостовой, каждому дереву акации, каждому дому, где

столько лет ждали моего возвращения родные. В Одессе я женился и оставался

там полгода. Был принят в Одесское товарищество писателей32, печатал свои

стихи и очерки в газетах, в сборнике «Культура». Но жизнь наша в Одессе была

не устроена, я никак не мог найти работу. Мы решили вернуться

66

в Москву. Мой шурин, журналист Антон Сигизмундович Ловенгардт33 снабдил

меня письмом к своему давнишнему другу, ректору Московского института