Чтение онлайн

Прошло четыре года после того, как он вернулся в Россию. Мы вновь стали

дружески встречаться в «Ротонде». Однако между нами по-прежнему

происходили стычки. Расскажу об одной из них, чтобы показать, с какой

легкостью нарушалось равновесие в наших отношениях. Я сидел с Диего

Ривера и его женой Ангелиной Петровной Беловой все в той же «Ротонде».

Толковали о монументальной живописи. На мне была элегантная шляпа из

черного плюша с необыкновенно широкими полями — а la Рембрандт. Ее

подарил мне на прощание художник, возвращавшийся в Англию. В ней меня

рисовал Модильяни. Шляпа мне очень нравилась, она была предметом зависти

всей художественной голи. К столику подошел Эренбург и как-то неожиданно

пошутил: «Какая же на вас шляпа! Прямо-таки фасона «карамба» (по-испански

что-то вроде «черт возьми!»). Диего Ривера с женой весело расхохотались, а я

вспылил: «Ах, он думает, что я не понимаю по-испански! Хочет меня

высмеять!» И недолго раздумывая, эту шутку я отпарировал по-испански,

весьма грубо: «А ваша шляпа фасона...». Далее следовало смачное,

неприличное слово. Помню, как в смущении опустили головы Ривера и

Ангелина Петровна. Я тут же раскаялся. Но «слово не воробей...».

Вскоре после этого обмена испанскими любезностями Илья Григорьевич

вынужден был уехать из Франции. Французское правительство предписало ему

в течение 48 часов покинуть страну. Петиция о возвращении Эренбурга,

подписанная и поданная общественными деятелями и литераторами Франции,

которую я тоже подписал, не возымела никакого действия. Эренбург подался в

Бельгию, а затем в Берлин.

А шляпу в конце 1921 года у меня выпросил Сутин:

— Какая шляпа! Подари ее мне!

59

— А я в чем останусь?

— Найдешь себе другую.

Я не смог ему отказать, ведь я дважды и подолгу жил у него в мастерской.

В конце 1916 года, когда я выступил с чтением своих стихов у Н. М.

Минского, он посоветовал мне издать в Париже книгу. А в 1917 году такой же

совет я получил от Николая Гумилева. Офицер, он служил тогда в Российском

посольстве у генерала Игнатьева. Я принес ему три своих стихотворения в

рукописи. «Да вы акмеист», — сказал Гумилев, прочитав. Я, конечно, тут же

возразил, что никогда, мол, не был ни символистом, ни акмеистом, не

причисляю себя ни к какой школе, у меня своя школа. Гумилев рассказывал,

как вскоре после окончания гимназии впервые приехал в Париж, посещал

Сорбонну. Жил как бедный студент, голодал. В 1908 году издал в Париже

книгу стихов.

В том же году я начал готовить книгу. Художник из Англии Гольдберг

сделал обложку. Но, к сожалению, из этой затеи тогда ничего не вышло — не

хватило денег. И только в 1920 году я смог наконец издать в Париже книгу

стихов «Любовь и голод»23. Иллюстрировали ее художники «парижской

школы» — Осип Цадкин, Антонио Симонт, Ортис де Сарате, Оттон ван Рейс.

Художники выполнили гравюры на дереве, а после издания книги уничтожили

доски, чтобы оттиски были равноценны оригиналу. Одна из гравюр ван Рейса

сделана им по прекрасному рисунку дочери — Адитии ван Рейс, умершей в

восьмилетнем возрасте. Это была бескорыстная помощь художников, так как

без их работ французы едва ли заинтересовались бы книгой стихов на русском

языке.

Среди других я преподнес книгу Мережковскому и Бальмонту.

Мережковский24 назвал ее «человеческим документом», а Константин

Дмитриевич откликнулся письмом:

1921. 21 мрт

Monsieur Marc Taloff

Пасси

9, rue Joseph Bara,

Париж, VI

Дорогой Поэт,

Спасибо за изящный экземпляр Вашей интересной книги. Я буду о ней

говорить в той статье, которую готовлю для Le Nouveau Monde.

60

В среду я не буду дома. Скажите сеньору Lozano, что я буду ждать его в

четверг в 5 ч.д. и буду рад говорить с ним о Мексике и о России.

До скорой встречи.

Жму руку, и всего Вам лучшего.

К. Бальмонт

P.S. Радуюсь, что переводите мои стихи.

В 1922 году здесь же в Париже вышла еще одна книга моих стихов —

«Двойное бытие»25.

В первой половине 1921 года в кафе «Хамелеон» стал собираться кружок

молодых русских поэтов. Название его — «Гатарапак» составлено было из

имен основателей (Гингер А., Талов, Парнах). Встречи проходили раз в неделю.

Читали и обсуждали стихи членов кружка, а также поэтов, живших в России. А

в августе 1921 года по примеру французских собратьев26 мы создали

литературно-художественное кабаре. Инициаторами были Г. Евангулов,

В. Парнах, А. Гингер и я. По моему предложению назвали кабаре «Палата

поэтов». Вскоре мы приняли в «Палату» С. Шаршуна, немного позже М.

Струве и Б. Божнева. Собирались в том же кафе «Хамелеон». На стенах

поместили портреты четырех «учредителей» работы С. Судейкина.

Постоянными посетителями стали Дон-Аминадо, Б. Поплавский, В. Познер, С.

Судейкин, Л. Гудиашвили, Е. А. Зноско-Боровский, С. Юшкевич, Н. Инбер,

другие поэты, художники, актеры, музыканты. Читали стихи, выступали с

докладами о творчестве Н. Гоголя, А. Блока, Н. Гумилева.... В. Парнах

показывал новые танцы, читал лекции о джазе, исполнял песни и романсы.

Евангулов предложил устраивать аукционы рукописей стихов. Художники

украшали эти рукописи гравюрами. Один за другим прошли вечера Евангулова.

Парнаха, мой, Шаршуна27.

В августе 1921 года ко мне обратился директор нового издательства

«Франко-русская печать» О. Г. Зелюк. Мы были знакомы еще по работе в газете