Чтение онлайн

Арлекин:

– А говорят, царь юный был влюблен в прекраснейшую всадницу на свете?

Пьеро:

– Охотой увлекаясь до упаду, как танцами, она, как амазонка, была неустрашима и прелестна, сама Венера не скакала краше.

Цесаревна:

– Я с юности с прозванием Венера росла – не в шутку, а вполне всерьез. Влюблен племянник в тетку – то ученье, и им бы тут заняться, не охотой… Приревновал к Нарышкину меня, красавец и ровесник, мной любимый, - хоть замуж выходи, два ветреника, - отправлен он, по выбору, в Париж. Жениться не решился, верно, а? Ну да, тогда б его в Сибирь сослали. Никак спасло нас легкомыслье наше. С племянником охотой увлеклась. Явилась даже мысль нас поженить. Смешная мысль! Для блага государства не столь смешная, чем помолвка наспех юнца с девицей, соблазнившей до, до сговора, помолвки жениха. И чем же это все закончилось? Бедняга слег, скончался он в день свадьбы.

Пьеро:

– Все это Долгорукие!

– Увы! Вина здесь и моя. И я влюбилась, быть может, безотчетно не желая с племянником юнцом делить корону и ложе, - разве это не смешно?! Корона не потеха. Это подвиг. Способна ли на это я – вопрос? А для любви, уж верно, я созрела.

Коломбина:

– Ах, кто же это?

– Сказать по правде, вы все рассмеетесь. Из денщиков отца… Вы не смеетесь? Да, из птенцов Петра, плеяды славной. Мне матушка прислала в камергеры (из самых верных) моего двора, как дядьку, мне знакомого из детства, так он служил мне, как отцу всегда. Его свела с племянником царем, чтоб Долгоруких к делу повернуть, и тут увидела его впервые, среди московской знати богатырь умом, душой и телом – я влюбилась!

Коломбина плачет и смеется от восторга.

Цесаревна, вся в пленительных движениях танца::

– Когда ж я влюблена, неотразима, как с поясом Венеры родилась. Мой камергер очнулся, как со сна, и видит: сад мой весь в цвету, - весна! Эй, паж! Сюда! Сыграешь камергера, чтоб просияла с поясом Венеры бедняжка цесаревна хоть на сцене, забыв все горести и униженья. Когда я влюблена и весела, по всей земле цветы, идет Весна!

Алексей Шубин важно выступает вперед.

Цесаревна хватает его за руку:

– Отправились в паломничество мы до Сергиевой Лавры пешим ходом, прогулка не из легких, но идешь, слабея телом, веселея духом, и вся земля на сотни верст вокруг под небом синим без конца и края и тишина безмерная, как сон счастливый в детстве с пробужденьем к жизни… О, счастье! О, любовь! О, красота!

Алексей Шубин, выходя из роли камергера, в движеньях нарастающего по темпу танца:

– Счастливец камергер! Увы, я паж! Как вынести мне взор самой богини, исполненный любви и восхищенья! Играть я не умею, я влюблен со страхом до тоски и смертной муки. Уйти в леса и затеряться в них! В сражениях погибнуть, как герой! Какой удел – погибнуть от любви богини к смертному, так я, Адонис!

Цесаревна, устремляясь с восхищением за Шубиным:

– Отлично, паж! Но только ты живи! Служи Венере без тоски и страха. Ты ж не монах? Монахиня ли я?

– Но паж – монах пред ликом красоты! Молиться и любить – так это ж мука. И счастье невозможно – то разлука.

Цесаревна, впадая в отчаяние:

– Играешь камергера, а не пажа. Увы! Что делать? Счастья моего не вынесли ни царь, племянник мой, ни власти, так всегда. Борысеча (Бутурлина) отправили на Украину, там порядок в армии навесть, меж тем как царь в сетях любовных Долгоруких задохся… О, вина моя и здесь!

Цесаревна падает наземь и поднимается:

– Пока я молилась, совершая паломничество, на трон возвели мою тетку Анну Иоанновну… Приверженцы старины и иноземцы оказались проворнее… Вот мои горести.

Пикник на лугу у березовой рощи, за которой простираются озеро и дали, с маковками церквей Москвы на горизонте. Хор масок в окружении хоровода поселянок, выступающих поочередно, то в унисон. У берез музыканты.

Маски выступают с пантомимой, что хоровод сопровождает то плясками, то пением.

Со стороны озера идут цесаревна и паж Алексей Шубин, как видно, с непрерывными объяснениями влюбленных, поскольку ситуация вдруг возникла очень не простая. Им приходится соблюдать невольно или вольно дистанцию, до сих пор привычную для них, теперь же вызывающую то и дело недоразумения.

Звучат признания в любви, обостренные тем, что предстоит разлука… С возвращением двора в Петербург он должен вернуться в свой полк.

Зима, катанья на коньках…

Цесаревна, входя к себе, падает без сил – от отчаяния:

– Мне на людях весело, но одна я страдаю, как никогда не бывало прежде. И вот я словно запела:

Фрейлины:

– Лекарь ваш приехал. Если вам так плохо, пустит кровь.

– Я не больна. Это любовь, какой я еще не знала. Впервые я думаю не о себе, а о нем – и голова кругом от пронзительного счастья, словно он рядом, и я – в его объятиях, нет, мы в танце с ним кружимся, я уношусь в прыжках вокруг него и упасть не боюсь, как кроме в его объятия!

Входит доктор Лесток.

Цесаревна приветливо:

– Арман, вы в Москве все это время были?

– Государыня, на этот раз я доехал до Петербурга.

– Значит, вы его видели! Передали мое письмо? Где его письмо?

– Увы!

– Его отправили куда подальше от меня?

– И это бы еще ничего.

– Его женили?

– И это было бы счастьем.

– Арман! Вы достаточно меня подготовили, скажите прямо, что с ним случилось?

– Алексей Шубин арестован и сидит в тюрьме в Усть-Луге. Идет следствие. Его обвиняют в заговоре.

– Это же бред!

– Вина его не доказана. Тем не менее, как у нас водится, его сослали, как дошла до меня весть уже в Москве.

Цесаревна, вся вспыхивая от радости:

– Его сослали сюда как уроженца, в наши края?

– Увы! Куда дальше.

– В Сибирь?!

– Дальше.

– Что там дальше? Арман, вы разыгрываете меня, каналья!

– Дальше – Камчатка. Столь велика зависть у Анны Иоанновны к вашей красоте.

– Хочешь сказать, моя красота повинна в судьбе моего возлюбленного?

– Нет, уродство вашей тетки.

– Мне от этого не легче. У меня нет сил плакать. Уложите меня в постель.

Лесток уходит, фрейлины укладывают спать цесаревну, впадающую в дрему, как нарочно, чтобы в горе сохранить душу живу.