Чтение онлайн

Долгое время я ревновал к его компьютеру, но потом научился выживать без реального папы, а потом это стало неважно. Очень скоро самым тяжелым стало, когда он пытался наверстать потерянное время. Нам всем было так не по себе и всегда наступало облегчение, когда он наконец протягивал руки и говорил: "Ну, мне, наверное, лучше вернуться к работе. Кому-то надо оплачивать счета за все."

У мамы, конечно, была своя работа, но она была в состоянии выключить терминал и уйти, не оборачиваясь. Папа никогда не мог если ему надо было решить проблему, он глодал ее, как щенок воловью кость. Позднее, когда я стал старше, я обрел способность оценить элегантность работы папы. В его программы не только было приятно играть, они были так красиво структурированы, что было радостно их читать. Но не имело значения, как я уважал продукты его труда, я все еще обижался на то, что так много его эмоциональной энергии ушло в его творения, оставив так мало для меня. Для семьи.

Когда папа, наконец, завершал программу, он был полностью выработан. Он не мог и близко подойти к машине целые... я не знаю, мне казалось - месяцами. Он даже не мог играть в игры других авторов. Наставали времена почти окей, потому что он пытался приложить усилия, чтобы научиться, как снова стать реальным человеческим существом - настоящим отцом. Но потом мы научились различать признаки, потому что в действительности он не мог это сделать. Как только подходил слишком близко, он чувствовал это и снова отступал. Внезапно - в неподходящий момент - ему приходила новая идея и он снова уходил.

Поэтому у Мэгги и меня, ну, я не знаю насчет Мэгги, но мне казалось, что она чувствует так же, была дыра в жизни и нам надо было либо искать что-нибудь еще, чтобы ее заполнить, либо научиться жить с этим. В основном именно это я и делал - жил с пустотой, потому что не знал, что семья не должна быть такой. Мэгги - ну, она нашла собственный ответ. Мы не были настолько близки.

Во всяком случае так было перед чумой. Когда мы поднялись в хижину, что-то в папе изменилось, не улучшилось, просто стало другим. Вначале я не обратил внимания, потому что у меня не было достаточно опыта с ним, чтобы понять, но когда я заметил, то не знал, что делать. Кажется, это испугало меня. Словно после всего, я не знал, кто же он.

Несколько раз в неделю он и я делали обход наших тайных датчиков: никто не мог появиться в радиусе мили от хижины, чтобы мы не узнали об этом, даже олень. Люди никогда не подходили к нам близко, и система давала нам свежее мясо. Я научился свежевать тушу и подвешивать ее. Вначале папа и я в основном были сами по себе, но понемногу он начал общаться со мной. Словно я стал настоящей личностью. Словно он просто ждал, пока я вырасту.

Это приводило меня в замешательство. Я имею в виду... черт, как можно ждать, что кто-то внезапно станет настоящим сыном, когда двадцать лет на него не обращали внимания?

И еще, даже когда я негодовал на проклятую самонадеянность этого человека, я все еще хотел, чтобы он наконец стал мне отцом. Поэтому пока я перестал ненавидеть его и начал обнаруживать, какой интересной личностью он был на самом деле. Я и не знал, что некоторые из его вещей он сделал, когда был в моем возрасте, и знаете, он однажды встретился с Нейлом Армстронгом!

Мне кажется, тогда папа и я наконец узнали друг друга. Я знаю - звучит немного странно, но эти дни в хижине были наверное счастливейшими днями в моей жизни. Это был отпуск из реальности и на небольшое время мы стали настоящей семьей. Это было славно. На некоторое время...

Выждав, доктор Дэвидсон сказал: - Продолжай, Джим.

– Что?

– Что произошло?

Я пожал плечами: - Мы спустились с гор слишком рано. И попали под последнюю волну чумы. Мальчики умерли. И... э-э, папа себе не простил. Сестра никогда не простила ему. А мать..., ну, она не прекращала жалеть его, потому что знала, в каком личном аду он живет. Мне кажется, он не смог принять это.

– Джим...

– Что?

– Ты не сказал, что ты чувствовал.

– Нет, сказал. Я сказал, что любил его.

– Что ты чувствовал, когда сошли с гор слишком рано?

– Э-э... это была ошибка, но она была искренней. Я имею в виду, любой мог бы... Я имею в виду, это не было его виной...

– Джим, - сказал доктор Дэвидсон очень тихо, - ты не искренен со мной.

Я отдернул руки от ручек кресла...

– Да, - подтвердил он.
– В кресле есть датчики, но я узнал, что ты лжешь, не от них. Я различаю напряжение в твоем голосе.

Внезапно я почувствовал волнение - и гнев. Я вскочил...

– Что ты чувствовал, Джим?

– Ничего, что вас касается! Я устал от людей, говорящих мне, кто я есть и кем я должен быть. Я устал от людей, лгущих мне! Все лгут. Обама лжет. Дюк лжет. Теперь вы лжете, могу поспорить! Я устал от этого, устал, что меня используют и мной манипулируют. Это не честно! И не было честно, когда этим занимался отец! Слова лились теперь беспорядочно. Я знал, что говорю лишнее, но не мог остановиться, я даже не понимал, зачем я это делаю.
– Он вообще не слушал меня! Я хотел подольше остаться в горах! Мы там были счастливы!
– Слова застряли у меня в горле и я подавился. И начал кашлять.

После вежливой паузы доктор Дэвидсон сказал: - На столе есть вода.

Я подошел и налил стакан. Выпил, налил еще и ополовинил тоже. В горле все еще было сухо. Я забрал стакан с собой в кресло и снова сел. Я пытался удержаться на краешке, но кресло не было сконструировано для этого и пришлось откинуться на спинку.

– Ты сказал, что был счастлив в горах, - продолжил доктор Дэвидсон.

– Да, - признался я, довольный, что с этим покончено.
– Был. Я больше не конкурировал с компьютером. Мы занимались жизнью. Выживанием. Я имею в виду, это не было легко: нам надо было рубить дрова и делать массу приспособлений для солнечных батарей, и мы были заняты тем, что делали - и друг другом. Мы обсуждали друг с другом то, что нам следует сделать. Мы делились опытом. Мы сотрудничали. О, бывали схватки, масса споров, особенно вначале, но мы, наконец, стали семьей. И было нечестным прекратить это. Мы могли бы остаться там дольше. Я хотел бы оставаться там до сих пор...

– Так что мальчики вообще не при чем?, - спросил доктор Дэвидсон.

– Нет, - признался я.
– Для меня, нет. Это было... Я боялся, что потеряю его снова.

– Так что ты гневался на отца?

– Да, кажется так. Да, гневался.

– Ты говорил ему, что ты чувствуешь?

– Нет, никогда. Я имею в виду, не было никакого обсуждения. Он решил, и это было все. О, я устал - оказывается я говорил. Я сказал, что мы не должны еще спускаться, но он возразил, что надо. Я не хотел, но не мог его переспорить, поэтому и не стал. Я просто понял, что у него своя дорога, поэтому начал снова возводить стены. Знаете, я позволил им упасть на время, но теперь он составлял планы возвращения и мне надо было снова защищать себя...
– Я остановился отхлебнуть глоток воды.

– Он обратил внимание? Он заметил изменение в твоем поведении?

– Не вижу, как он мог пропустить это. Некоторое время я был настоящей сволочью.

– Понимаю.

Наступила тишина. Пока до меня не дошло. Это был не только гнев Мэгги. Или жалость мамы. Это был и я. Моя обида. Именно это он пытался сказать мне в тот последний день на вокзале? Я тоже заставил его уехать?

– О чем ты сейчас думаешь?

– Ни о чем, - сказал я.
– Просто хочу знать, на кого я должен был гневаться. На папу? Или на себя? Он был там, где я в нем нуждался. Но меня не было там, где он нуждался во мне. Я бросил его, потому что... потому что...
– Лицу стало жарко. Признать это было тяжелее всего. Я чувствовал комок в горле.
– ... я думал, он снова начинает не подпускать меня и я хотел не подпускать его первым: показать ему, на что похоже это чувство, показать, что он не может так меня дергать! Я имею в виду, что любой другой может, но не мой папа! Это было не честно!
– Я снова начал кашлять, в глазах плыло. Я потер их ладонями, поняв, что начинаю плакать, потом сломался и разревелся, как ребенок.