Чтение онлайн

Трах-бах! трах-бах! Снова заговорили пушки, однако корабельные орудия не предназначались для стрельбы по целям, висящим прямо над головой. В дирижабли разве что попадали отдельные шальные пули, выпущенные из винтовок. Строй кильватерной колонны нарушился, «Саскуэханна» ушла на дно, «Теодор Рузвельт» отбился от остальных; носовые орудия броненосца больше не работали, и он напоминал плавающую гору обломков. «Монитор» тоже сильно пострадал. Эти два корабля, как и «Бремен» с «Веймаром», полностью прекратили огонь. Все четверо с пока еще не спущенными флагами, заключив вынужденное перемирие, находились друг от друга на расстоянии выстрела. В юго-восточном направлении теперь следовали всего четыре американских корабля с «Эндрю Джексоном» во главе. «Князь Бисмарк», «Герман» и «Германик» шли, обгоняя их, параллельным курсом и вели непрерывный обстрел. «Фатерланд» медленно поднялся, готовясь к последнему акту драмы.

Затем, выстроившись в хвост друг другу, вереница из дюжины дирижаблей с неспешной скоростью снизилась и устремилась в погоню за американской эскадрой. Они держали высоту не меньше двух тысяч футов, пока немного не опередили последний броненосец, после чего быстро нырнули в град пуль и, слегка обогнав корабль, забросали бомбами плохо защищенные палубы, превратив их в полосы пламени и взрывов. Дирижабли пролетали один за другим над американской колонной, которая одновременно вела бой с «Князем Бисмарком», «Германом» и «Германиком», и каждый воздушный корабль вносил свою лепту в разгром и смятение. Американцы прекратили орудийный огонь, за исключением редких отчаянных выстрелов, однако по-прежнему шли вперед на всех парах – несдавшиеся, истекающие кровью, измочаленные, все еще злобно огрызающиеся, все еще плюющиеся пулями в дирижабли под ураганным обстрелом немецких броненосцев. Берт видел их теперь только от случая к случаю: обзор заслоняли корпуса участвующих в атаке воздушных кораблей.

Потом битва начала стихать, и грохот орудий звучал уже не так громко. «Фатерланд» бесшумно и размеренно поднимался выше и выше, пока орудийный гром не перестал бить в самое сердце, а стал лишь глухо доноситься издали. Четыре замолчавших корабля превратились в небольшие скорлупки на востоке. Четыре ли? Берт насчитал, глядя против солнца, только три почерневших, дымящихся остова. «Бремен» спустил на воду две шлюпки. «Теодор Рузвельт» тоже спускал шлюпки в том месте, где, поднимаясь и опускаясь на широких атлантических волнах, барахтались крохотные человечки. «Фатерланд» прекратил преследование. Отчаянная сумятица, смещаясь на юго-восток, все больше уменьшалась в размерах и производила все меньше шума. Один из дирижаблей горел, лежа на поверхности воды; пламя полыхало чудовищной стеной. Далеко на юго-западе появился сначала один, потом еще три немецких броненосца, спешащие на подмогу товарищам.

«Фатерланд» постепенно набирал высоту, а с флагманом – и весь немецкий воздушный флот, взявший курс на Нью-Йорк. Битва отошла на задний план, превратилась в короткий эпизод перед завтраком. О ней напоминала лишь вереница темных силуэтов да желтое зарево и дым, постепенно превратившиеся в неотчетливое пятно на горизонте и окончательно растаявшие в ярком свете дня.

Так получилось, что Берт Смоллуэйс стал свидетелем первого в истории боевого применения дирижаблей и последнего в истории боевого применения броненосных линкоров, применение которых началось при Наполеоне III во время Крымской войны в роли плавучих артиллерийских батарей и длилось семьдесят лет, поглощая неимоверные количества денег и человеческой энергии. За этот период по всему миру было построено двенадцать тысяч пятьсот диковинных чудищ разных классов, типов и серий, каждое тяжелее и смертоноснее предыдущего. Всех их поочередно объявляли высшим достижением века, чтобы в итоге отправить на металлолом. Всего пять процентов броненосцев когда-либо участвовали в бою. Одни утонули, другие сели на мель и разломились, несколько штук по ошибке протаранили друг друга и пошли на дно. Службе на броненосцах посвятила свою жизнь масса народа. На их строительство были растрачены блестящие таланты, терпение тысяч инженеров и изобретателей, а также неисчислимое количество материалов и прочего добра. Следует напомнить, что в угоду производству линкоров бедствовали и голодали крестьяне, преждевременно шли на тяжелую работу миллионы детей, было упущено и потеряно бесконечное количество возможностей для улучшения уровня жизни. Средства на их постройку изыскивались любой ценой – таков был закон выживания наций в это странное время. В истории механических изобретений вряд ли можно найти более чудовищных, пагубных и разорительных мегатериев.

И вот дешевые поделки, состоящие из надутой газом оболочки да плетеной корзины, покончили с броненосцами одним махом, обрушившись на них с неба!

Берт Смоллуэйс прежде никогда не наблюдал столь беззастенчивой жажды разрушений, не осознавал, насколько пагубна и расточительна война. Потрясенный разум пришел к выводу: и это тоже часть жизни. Из потока острых ощущений на первый план выступила и заслонила все остальное картина: моряки «Теодора Рузвельта», барахтающиеся в воде после взрыва первой бомбы. «Черт! – мысленно отреагировал Берт. – На их месте могли оказаться я и Грабб. Тоже барахтались бы и глотали морскую воду. Вряд ли мы долго бы продержались».

Ему вдруг захотелось узнать, как события повлияли на Курта, к тому же проснулось чувство голода. Помедлив у порога каюты, Берт выглянул в коридор. Впереди, рядом с трапом, ведущим в солдатскую столовую, стояла небольшая группа рядовых и что-то рассматривала в углублении, скрытом от Берта поверхностью стены. Один из собравшихся был одет в легкий водолазный костюм, взятый из башенки у газовой камеры. Берт решил подойти поближе и посмотреть на этого человека и шлем, который он держал под мышкой, однако тут же позабыл о шлеме: в нише на полу лежало тело юноши, убитого выпущенной с «Теодора Рузвельта» пулей.

Берт не видел, чтобы пули попадали в «Фатерланд», и даже не подозревал, что по ним стреляли. Он не сразу понял причину гибели молодого солдата, и никто не торопился ее объяснить.

Юноша лежал, сраженный пулей наповал, раздробленная кость лопатки была вырвана с мясом и валялась рядом с телом, в левом боку зияла страшная рваная дыра. Натекло очень много крови. Солдаты слушали человека со шлемом, тот объяснял случившееся, указывая на круглое пулевое отверстие в полу и вмятину на панели коридора, в которую на излете ударила пуля. Все слушали с серьезными, мрачными лицами. Эти лица принадлежали трезвомыслящим светловолосым, голубоглазым парням, привыкшим к дисциплине и размеренному распорядку дня, на кого бесполезные, окровавленные, жалкие остатки, совсем недавно бывшие их товарищем, произвели такое же ошеломляющее впечатление, как на Берта.

Со стороны маленькой галереи по коридору прокатился взрыв хохота и кто-то заговорил – почти закричал – по-немецки с нотками восторга в голосе. Ему вторили другие, более почтительные голоса.

– Принц, – произнес один из солдат.

Все мгновенно подтянулись, приняв неестественно напряженные позы. В конце коридора появилась группа людей. Впереди всех с пакетом документов шел лейтенант Курт. Увидев мертвое тело в нише, он остановился как вкопанный. Его раскрасневшееся лицо мгновенно побледнело.

– So! – в изумлении воскликнул он.

За Куртом шел принц, обращаясь через плечо к фон Винтерфельду и капитану корабля.

– Что? – спросил он Курта, замолчав на полуслове, и посмотрел в сторону, куда указывал лейтенант. С минуту принц рассматривал труп с задумчивым видом, потом небрежно махнул рукой на мертвого солдата и повернулся к капитану.

– Уберите! – приказал он по-немецки и, продолжая разговор с фон Винтерфельдом, закончил начатую прежде фразу все тем же веселым тоном.

Потрясающий образ беспомощно тонущих моряков, застрявший в сознании Берта во время наблюдения за морским боем, непонятно как смешался с воспоминанием о небрежном жесте в сторону погибшего члена экипажа «Фатерланда» и величественной фигуре принца Карла Альберта. Прежде война представлялась Берту шумной, увлекательной, волнительной затеей, чем-то вроде пикника в понедельник после Троицы, только большего размаха, достойным, головокружительным делом – теперь он познакомился с войной поближе.

На следующий день растущее отрезвление получило новый импульс. Происшествие было банальным и не заслуживающим пространных описаний, не более чем обыденным событием на войне, но на городской ум Берта оно произвело тягостное впечатление. Слова «городской ум» призваны подчеркнуть мягкость нравов этой эпохи. В обычной жизни в прошлые века обитателям густонаселенных городов почти никогда не приходилось наблюдать чью-либо гибель, они встречались со смертоносным насилием, лежащим в основе всей жизни, лишь в книгах или на картинках. За всю свою жизнь Берт видел мертвеца всего три раза и никогда не присутствовал при лишении жизни существ крупнее новорожденных котят.