Чтение онлайн

А потом наступило бесконечное облегчение, невероятное блаженство. Болтанка, качка, борьба с ветром прекратились совершенно. «Фатерланд» больше не противился буре, разбитые, раскуроченные взрывом двигатели больше не стучали, дирижабль потерял управление, и гигантские обломки кораблекрушения в воздухе, растрепанные ураганом лохмотья плавно несло ветром, как обычный воздушный шар.

Берт лишь отметил про себя желанное окончание череды неприятных ощущений. Состояние корабля и результат сражения нисколько его не интересовали. Он еще долго лежал внутри диванчика, тревожась, что трепка, качка и тошнота вот-вот вернутся, и сам не заметил, как уснул.

Берт проснулся в укромном, но затхлом пространстве, ощущая жуткий холод, и долго не мог сообразить, где находится. Болела голова, не хватало воздуха. Ему снились сбивчивые сны об Эдне, дервишах пустыни и крайне рискованной езде на мотоцикле под самыми облаками в окружении взрывов петард и бенгальских огней, что вызывало страшное недовольство у некоего субъекта, в котором перемешались черты принца и мистера Баттериджа. Ни с того ни с сего они с Эдной начали жалобно хныкать. Он проснулся в спертом воздухе и темноте с мокрыми ресницами в уверенности, что никогда-никогда больше не увидит Эдну.

Берт не сомневался, что проснулся в спальне за велосипедной мастерской в Бан-Хилле, а картина гибели величественного, огромного и прекрасного города под бомбами ему привиделась.

– Грабб! – позвал он, желая рассказать сон другу.

В ответ – тишина. Звук собственного голоса, глухо отразившегося от стенок ящика, и нехватка воздуха направили мысли в другую сторону. Берт уперся руками и ногами в крышку, но наткнулся на непреодолимую преграду. Его положили в гроб! Похоронили заживо! Берт потерял голову от паники.

– Помогите! – заорал он. – Помогите! – И забарабанил изо всех сил ногами по крышке. – Выпустите меня! Освободите!

Берт несколько секунд бился в неописуемом ужасе. Наконец стенка воображаемого гроба поддалась, он выкатился на свет божий и сделал несколько кувырков по полу с мягким покрытием, как ему показалось, в обнимку с Куртом. Лейтенант от души награждал соседа по каюте пинками и ругательствами.

Берт сел. Повязка съехала с головы на один глаз, и он ее раздраженно сдернул. Курт тоже сидел на полу в ярде от него, как всегда розовощекий, закутанный в одеяло, с водолазным шлемом на колене. Лейтенант с мрачным видом потирал отросшую щетину на подбородке. Пол с красной обивкой имел сильный наклон, над ними находился проем, напоминавший вытянутый в длину люк погреба, в котором Берт с трудом признал дверь каюты, занявшую непривычное для нее горизонтальное положение. Вся каюта, как оказалась, лежала на боку.

– Какого черта, Смоллуэйс? – недовольно сказал Курт. – Я уж решил, что вы упали за борт вместе с остальными, а вы живой выскакиваете из дивана. Где вы пропадали?

– Мы все еще летим?

– Ага, кверху тормашками. Эта часть теперь верх, все остальное – низ.

– Был бой?

– Был.

– Кто победил?

– Я еще не читал газет, Смоллуэйс. Мы удалились до окончания боя. Нас подбили, и мы потеряли управление, а наши коллеги – так называемое прикрытие – были слишком заняты, чтобы прийти на выручку. Потом нас снесло ветром и до сих пор несет бог знает куда. Сдуло с места схватки на скорости восемьдесят миль в час или около того. Gott! Ну и ветрище! Ну и бой! И вот мы здесь.

– Где «здесь»?

– В воздухе, Смоллуэйс, в воздухе! Когда наконец приземлимся, не сможем вспомнить, для чего нам даны ноги.

– А внизу что?

– Канада, насколько я понимаю. На вид весьма унылая, безлюдная и неприветливая местность.

– Но почему мы летим кверху тормашками?

Этот вопрос Курт оставил без ответа.

– Напоследок я увидел какую-то летающую машину и яркую вспышку. Больше ничего не помню, – сказал Берт. – Черт! Натерпелся страху! Пушки стреляют! Взрывы грохочут! Тучи. Град. Тряска. Качка. Мне стало жутко страшно и тоскливо, да еще тошнило. Вы хоть знаете, чем закончился бой?

– Понятия не имею. Я и мой отряд надели водолазные костюмы, лазили по газовым камерам и заклеивали дыры кусками шелка. Кроме вспышек молний, ни черта не было видно. Ни один американский аэроплан я так и не увидел. Следил только за новыми дырками от пуль и посылал людей их заделывать. У нас даже пожар на борту начался – правда, не очень сильный. Мы порядком намокли, поэтому огонь быстро угас. А потом одна из этих адских штуковин свалилась нам на голову и протаранила нас. Неужели вы ничего не почувствовали?

– Я все чувствовал, но какого-то конкретного удара не заметил.

– Они, видать, были в полном отчаянии, если только это не случайно вышло. Вспороли нам корму, как ножом. Выпотрошили задние газовые камеры, что твою селедку. Двигатели вместе с командой обслуживания – всмятку. Почти все моторы отвалились и улетели вниз вместе с их аэропланом. Иначе мы точно шлепнулись бы на землю. Часть моторов еще болтается… Из-за этого нос задрался вверх, с тех пор мы и летим в таком положении. Одиннадцать человек сорвались в разных точках, бедняга Винтерфельд провалился через дверь каюты принца прямо в штурманскую рубку и сломал себе лодыжку. Вдобавок электрооборудование то ли разбило, то ли сорвало ветром – никто толком не знает. Таково наше нынешнее положение, Смоллуэйс. Мы целиком во власти стихии и несемся по воздуху как обычный аэростат прямиком на север – возможно, даже на Северный полюс. Нам неизвестно, какие у американцев есть аэропланы и на что они способны. Вполне вероятно, что мы все их сбили. Один протаранил нас, в другой ударила молния, наши люди видели, как третий просто перевернулся – словно решил показать фокус. В любом случае все они пропали ни за понюшку табаку. Правда, мы потеряли большинство наших «воздушных змеев». Улетели в темноту да так и не вернулись. Неустойчивые машины. Вот и все. Мы не знаем, кто победил, а кто проиграл. Не знаем, вступила ли с нами в войну Британская империя или все еще поддерживает мир. А следовательно, не можем позволить себе спуститься. Неизвестно, с чем мы столкнемся и что будем делать. Станет ли Нью-Йорк для нас тем же, чем Москва для Наполеона, пока неясно. Покуражились мы на славу, перебили кучу народа! Война! Какое благородное понятие! Сегодня утром меня от нее тошнит. Мне больше нравится сидеть на горизонтальном полу, а не на скользких перегородках. Я цивилизованный человек. Не могу забыть старину Альбрехта и «Барбароссу». Как мне не хватает горячей ванны, ласковых слов и домашнего уюта! Когда я гляжу на вас, мне сразу хочется принять ванну. Gott! – Курт подавил отчаянный зевок. – Ну и вид у вас, неотесанный кокни-головастик.

– А пожрать найдется? – спросил Берт.

– Бог его знает!

Курт некоторое время задумчиво смотрел на Берта.

– Насколько я могу судить, Смоллуэйс, – сказал он наконец, – принц скорее всего пожелает выбросить вас за борт, как только о вас вспомнит. И непременно выбросит, если вы попадетесь ему на глаза. Вы ведь не забыли, что вас оставили на борту в качестве балласта? Нам вскоре придется сильно облегчать вес корабля. Если я не ошибаюсь, принц вот-вот проснется и, полный энергии, возьмется за дело. Вы мне нравитесь. Во мне отзывается английская кровь. Вы забавный человечек. Мне не хотелось бы увидеть, как вас сбросят вниз. Так что начинайте приносить пользу, Смоллуэйс. Зачислю-ка я вас в свой отряд. Вам придется вкалывать, проявлять адскую сообразительность и все такое. И еще уйму времени висеть вниз головой. Тем не менее лучшего шанса вам никто не предложит. Боюсь, пассажиров на последнем этапе пути у нас не будет совсем. Чтобы нам прежде времени не опуститься на землю и не попасть в плен, придется сбрасывать балласт. Сдаваться в плен принц не хочет, он будет сопротивляться до последнего.

С помощью складного стула, который все еще лежал на своем месте за дверью, они добрались до иллюминатора и стали по очереди рассматривать в него равнину с редколесьем, лишенную железных и шоссейных дорог и почти не имевшую признаков жилья. Раздался звук горна, который Курт истолковал как сигнал к принятию пищи. Они пролезли в дверь и с трудом вскарабкались по почти вертикальному коридору, отчаянно упираясь носками ног и хватаясь пальцами за вентиляционные отверстия в полу. Кухонный персонал обнаружил, что запас самонагревающихся консервов уцелел, поэтому офицерам выдали горячий какао, а рядовому составу – горячий суп.

Ощущение непривычности обстоятельств было настолько сильным, что Берт позабыл о своих страхах. Боязнь уступила место любопытству. Прошлой ночью он так перепугался и почувствовал себя настолько одиноким, что, казалось, до конца исчерпал способность бояться. Он свыкся с мыслью, что вскоре его, вероятно, убьют и что странное воздушное путешествие закончится для него встречей со смертью. Ни один человек не в состоянии бояться постоянно. Через некоторое время разум оттесняет страх на второй план, принимает его как должное, кладет на полку и забывает о нем. Берт сидел на корточках, хлебая суп куском хлеба вместо ложки, и разглядывал соратников по несчастью. Все они пожелтели и покрылись грязью, отрастили четырехдневную щетину и сидели беспорядочными кучками, как усталые жертвы кораблекрушения. Разговаривали мало. Положение настолько огорошило их, что в голову не приходило ничего путного. Трое получили травмы во время качки, один сидел перевязанный после пулевого ранения. Трудно было вообразить, что эта же небольшая группа людей совсем недавно совершала беспрецедентные по своему размаху убийства. Ни один из солдат, сидевших на корточках на переборке с мисками супа в руках, не напоминал злодея, склонного к такого рода зверствам. Казалось, никто из них не обидел бы и собаку. Эти люди явно были созданы для уютных домиков, стоящих на твердой земле, тщательно вспаханных полей, светловолосых жен и простодушного веселья. Краснолицый кряжистый рядовой с белесыми ресницами, который первым принес в столовую известие о начавшемся воздушном бое, доел суп и с отеческой заботой поправлял повязку на вывихнутой руке совсем еще юного парня.