Чтение онлайн

Событием, вызвавшим у него третье потрясение, стала казнь солдата на «Орле», у которого нашли спички. Дело вызвало много шума. Солдат попросту забыл выложить спички, поднимаясь на борт. Всех не раз предупреждали о серьезности такого нарушения, соответствующие инструкции были вывешены на всех дирижаблях. Солдат оправдывался тем, что настолько свыкся с предостережениями и был так занят мыслями о службе, что перестал относить предупреждения к себе самому. Он ссылался в свое оправдание на недосмотр, что фактически являлось еще одним тяжким воинским преступлением. Суд вершил капитан корабля, принц утвердил приговор по телеграфу, и казнь было решено произвести публично в назидание всему личному составу флота.

– Немцы, – заявил принц, – пересекли Атлантический океан не для того, чтобы считать ворон.

А чтобы урок дисциплины и послушания увидели остальные, было решено произвести казнь не с помощью электротока или утопления, а через повешение.

По приказу весь воздушный флот сгрудился вокруг «Фатерланда», как карпы в пруду перед кормежкой. «Орел» завис в центре круга рядом с флагманом. Команда «Фатерланда» собралась на висячей галерее. Экипажи других дирижаблей взобрались на газовые отсеки, или, точнее говоря, вскарабкались по наружным сетям на их бока. Офицеры выстроились на пулеметных платформах. Берт еще раз оказался в месте, где мог наблюдать ошеломляющее зрелище с участием всего флота. Далеко внизу, подчеркивая масштаб происходящего, бороздили голубые воды два парохода – один английский, другой под американским флагом. Они были ужасно далеко. Берт стоял на галерее, любопытство подстегивало его посмотреть на казнь, но в то же время ему было не по себе: страшный белокурый принц, сложив руки на груди и по-военному соединив каблуки, стоял всего в дюжине футов от него.

Солдата с «Орла» повесили. Веревку отмотали на длину порядка шестидесяти футов, чтобы он болтался на виду у всех злоумышленников, прячущих спички или задумавших нарушить порядок каким-либо другим образом. Только что он стоял – живой, не желающий умирать человек, вне сомнений напуганный и про себя молящийся Богу, но внешне спокойный и покорный судьбе, – всего в сотне ярдов на нижней галерее «Орла». И вот его сбросили вниз.

Несчастный падал, растопырив руки и ноги, пока веревка рывком не натянулась. Ему полагалось умереть и назидательно раскачиваться туда-сюда, однако произошло ужасное: голова оторвалась, и туловище – хилое, несуразное, неправдоподобное, – кувыркаясь, полетело в морскую пучину.

– Ох! – вырвалось у Берта.

Он схватился за поручни перед собой. Несколько человек рядом сочувственно хмыкнули.

– So! – сказал принц с еще более надменной и суровой миной, обвел собравшихся свирепым взглядом и повернулся к трапу, ведущему внутрь корабля.

Берт долго стоял, вцепившись в поручни. Его чуть не стошнило от страшной обыденности происшествия. Она показалась ему намного отвратительнее недавней битвы. Берт воистину был избалованным, мягкотелым горожанином.

Под вечер Курт застал его скорчившимся на скамье, совершенно бледным и несчастным. Лейтенант тоже слегка утратил свой изначальный румянец.

– Морская болезнь? – поинтересовался он.

– Нет!

– Сегодня вечером мы выйдем к Нью-Йорку. Дует хороший попутный ветер. Вот где будет интересно!

Берт не ответил.

Курт разложил столик и стул и некоторое время шуршал картами, потом о чем-то мрачно думал. Наконец он очнулся от мыслей и посмотрел на соседа по каюте:

– В чем дело?

– Ни в чем!

– В чем дело? – угрожающе повторил Курт.

– Я видел, как убили этого парня. Видел, как один из пилотов врезался в трубу броненосца. Видел труп в коридоре. Слишком много смерти и крови за один день – вот в чем дело. Я не знал, что бывает на войне. Я штатский человек. И мне это не нравится.

– Так и мне тоже! Бог свидетель!

– Я, конечно, читал о войне и все такое, но когда видишь ее своими глазами… У меня голова идет кругом. Поначалу, в корзине воздушного шара, я не боялся высоты, но это висение в воздухе, жестокие убийства действуют мне на нервы. Понимаете?

Курт немного подумал.

– Вы не одиноки. У нас все на взводе. Летать-то не страшно. Конечно, сначала голова немного кружится. А что касается смерти, то мы должны пройти боевое крещение. Мы домашние, цивилизованные люди. Вряд ли на борту наберется десяток человек, видевших раньше, как проливается кровь. Все они до сих пор были вежливыми, тихими, законопослушными немецкими гражданами, а теперь началась другая жизнь. Им не по себе, но дайте им время, и они привыкнут.

– Да, все немного на взводе, – еще немного подумав, добавил Курт.

Он снова склонился над картами. Берт съежился в углу, будто забыв о присутствии хозяина каюты. Некоторое время оба молчали.

– Зачем принцу понадобилось вешать этого солдата? – неожиданно произнес Берт.

– Он поступил правильно, даже очень правильно. Приказ был ясен, как дважды два, а этот дурак взял с собой спички.

– Черт! Я не скоро забуду эту сцену!

Курт не ответил. Он измерял расстояние до Нью-Йорка и строил предположения:

– Интересно, какие у американцев аэропланы? Похожи на наших «воздушных змеев»? Завтра мы все узнаем. Интересно, что нас ждет? Небось все-таки дадут нам бой. Неизвестно еще, чем они ответят!

Тихо насвистывая, лейтенант погрузился в мысли. Вскоре он вышел из каюты, и Берт заметил его в сумерках на висячей платформе. Лейтенант смотрел вперед и размышлял о том, что могло произойти завтра. Море снова закрыли облака, вытянутая клином вереница воздушных кораблей то поднималась, то опускалась, напоминая стаю птиц новой, неведомой породы, летящую через первозданный хаос, где нет ни суши, ни моря, а есть только туман и небеса.

В год нападения Германии Нью-Йорк был самым крупным, самым богатым и во многих отношениях наиболее блестящим, а в других – наиболее порочным городом из когда-либо существовавших на Земле. Это был высший тип города эпохи науки и коммерции. Он без стеснения и не зная меры выставлял напоказ свое величие, могущество, безудержную сумбурную предприимчивость и социальное разложение. Давным-давно отняв у Лондона гордое звание современного Вавилона, Нью-Йорк превратился в мировой центр финансов, торговли и развлечений. Люди сравнивали его с городами, которым предсказывали гибель древние пророки. Нью-Йорк высасывал богатство из американского континента, как некогда Рим из Средиземноморья или Вавилон из Азии. На его улицах можно было найти любые крайности: великолепие и нищету, цивилизованность и анархию. В одном районе – мраморные дворцы неописуемой красоты в диадемах из огней, яркого света и цветов, уходящие ввысь в волшебные сумерки, в другом – черный от грязи, угрюмый разноязыкий плебс, изнемогающий в страшной тесноте жилых муравейников и нор, куда не доставали рука и око закона. Жестокая, неистовая энергия города питала как пороки и преступления, так и законотворчество; подобно великим городам средневековой Италии Нью-Йорк жил тайной, азартной жизнью, полной личных междоусобиц.

Стремление нью-йоркских архитекторов к сооружению все более высоких зданий было обусловлено особенным расположением Манхэттена, сдавленного с двух сторон объятиями моря, и отсутствием у острова возможности расти вширь, кроме как вдоль узкого языка суши на севере. Творцов города щедро снабжали всем необходимым: деньгами, материалами, рабочей силой. В дефиците было только пространство. Поэтому с самого начала пришлось строить здания повыше. По ходу дела было открыто новое царство архитектурной красоты, полное изящных вертикальных линий; рост ввысь, а не вширь еще долго продолжался после того, как со скученностью покончили туннели под морским дном, четыре массивных моста, перекинутых через Ист-Ривер, и дюжина монорельсовых линий, соединивших остров с материком на востоке и на западе. Во многом Нью-Йорк, его роскошь и плутократия напоминали пышной архитектурой, картинами, коваными витыми решетками и скульптурами Венецию, мрачную неистовость ее политических интриг, ее морское и торговое превосходство. Однако этот город резко отличался от всех прежде существовавших городов-государств расхлябанностью и беспорядком своей администрации, превращавшими целые кварталы в очаги неслыханного беззакония – многие городские районы были непроходимы для чужаков, улица вела с улицей гражданскую войну, и даже в самом центре существовали области вроде Эльзаса, куда боялись сунуть нос полицейские. В Нью-Йорке перемешались все народности. В гавани развевались флаги всех стран; во время пиков заокеанской миграции ежегодный наплыв и отток превышал два миллиона человек. Для Европы Нью-Йорк олицетворял Америку, а для Америки – ворота мира. История Нью-Йорка была равнозначна истории всего человечества: святые и мученики, мечтатели и негодяи, тысячи народных традиций и религий вливались в него, клокотали в нем и теснили друг друга на улицах. И над всей бурлящей сумятицей реял причудливый звездно-полосатый флаг, одновременно символизировавший наиболее благородную и наиболее подлую вещь на свете – свободу с одной стороны и злобное недоверие стяжателя-индивидуалиста к общественному назначению государства – с другой.

Много поколений Нью-Йорк не знал войны и слышал о ней как об очень далеком явлении, влияющем на цены и поставляющем тревожные заголовки и фотографии для прессы. Жители Нью-Йорка еще меньше англичан могли вообразить появление войны на своей земле. Это заблуждение разделяла вся Северная Америка. Ее обитатели ощущали себя в полной безопасности, как зрители на корриде. В худшем случае они могли потерять деньги, поставленные на победителя, – не более того. К тому же представления среднего американца о войне были навеяны ограниченными, колоритными, увлекательными картинами прошлых войн. Город взирал на войну, как и на историю в целом, сквозь радужный туман, стерильный, даже приятно пахнущий и заботливо очищенный от каких-либо зверств. Война представлялась ему неким облагораживающим актом, с которым, к сожалению, ему уже не доведется столкнуться в личной жизни. Американцы с интересом, если не с жадностью, читали о своих новых пушках, огромных броненосцах, на смену которым приходили еще более огромные, о взрывчатке невероятной силы, которую сменяла взрывчатка еще мощнее, однако совершенно не брали в голову, чем эти чудовищные средства разрушения могли обернуться для них лично. Насколько можно судить по современной американской литературе, они никак не связывали войну с личной жизнью. Американцы полагали, что горы взрывчатки делают Америку безопасным местом. Они по привычке салютовали флагу, презирали другие народы и при возникновении международных трений впадали в патриотическую горячку, то есть пылко выступали против любого местного политика, который воздерживался от угроз и не вел себя жестко и бескомпромиссно по отношению к населению противника.