Война в воздухе
Шрифт:
– Комитет здесь очень нужен, и некоторые из нас прибыли сюда, чтобы его организовать.
Берт намекал, что приехал не один, хотя, по правде говоря, у него во всем мире не было друзей, кроме Эдны, ее тетки и двух теткиных двоюродных сестер.
Последовало быстрое, уважительное обсуждение предложения. Собравшиеся сочли Берта сумасшедшим, вторгшимся в их владения и не подозревавшим о существовании Билла. Они решили потянуть время, пока не придет главарь и не даст нахалу укорот.
– Билл убит. Я только что сам его пристрелил, – услышав имя главаря, сказал Берт. – Его можно не принимать в расчет. Был Билл, да весь вышел. И этого косоглазого, рыжего, мы тоже прикончили. Теперь все тихо. Никаких больше Биллов здесь не будет. Он слишком много на себя брал с этой «женитьбой» и прочими делами. Именно таких, как он, мы и будем отстреливать.
Собравшиеся не возражали.
Билла кое-как закопали, а его место занял Комитет надзора Берта (как его стали называть).
На этом история собственно Берта Смоллуэйса заканчивается. Мы оставим пару влюбленных среди суглинков и дубрав Уилда, где вдали от потока мировых событий они заняли чужой брошенный дом. С этого момента жизнь Берта стала вращаться вокруг крестьянских забот, ухода за поросятами и курами, мелких нужд домашнего хозяйства, детишек, а память о Клапеме, Бан-Хилле и просвещенной эпохе постепенно растаяла, превратившись в сон. Он так и не узнал, чем закончилась война в воздухе и закончилась ли она вообще. Ходили слухи о каких-то событиях в Лондоне, о том, что воздушные суда еще бороздят небо. Один или два раза на Берта во время работы падала их гигантская тень, но откуда они летели и куда, никто не знал: забота о пропитании отбила желание знать. Временами случались грабежи и кражи, среди животных вспыхивали болезни, не хватало еды, как-то раз появилась стая одичавших волкодавов, которую Берт помог истребить. На его долю выпало еще много бессвязных, мелких приключений. Он все их пережил.
Несчастные случаи и смерть подстерегали и Берта, и Эдну, но обошли пару стороной. Они любили друг друга, вместе страдали, вместе радовались жизни, жена нарожала ему одного за другим одиннадцать детей, из которых только четверо не выдержали суровых лишений незатейливого крестьянского быта. По понятиям того времени, пара жила не так уж плохо, год за годом приближаясь к последней черте, ожидающей все живое.
Эпилог
Солнечным летним утром спустя ровно тридцать лет после запуска первого германского воздушного флота один старик прихватил с собой маленького мальчика и отправился на поиски пропавшей несушки через руины Бан-Хилла в направлении разбитых башенок Хрустального дворца. Мужчина был не так уж стар; по правде говоря, через несколько недель ему должно было исполниться шестьдесят три года, но ему приходилось постоянно горбатиться, работая лопатой и вилами, таскать коряги и навоз. Не имея лишней смены одежды, он весь пропитался миазмами жизни под открытым небом, и невзгоды согнули его спину, как серп. Вдобавок он растерял почти все зубы, что плохо влияло на пищеварение, состояние кожи и характер. Лицом и фигурой мужчина напоминал старого Томаса Смоллуэйса, кучера сэра Питера Бона, и в этом не было ничего удивительного, потому как он был сыном кучера, Томом Смоллуэйсом, бывшим зеленщиком и хозяином лавки под виадуком монорельсовой линии на Хай-стрит в Бан-Хилле. Никаких лавок, торгующих овощами, больше не существовало, и Том жил в одном из полуразрушенных особняков рядом с несостоявшейся стройплощадкой, которая когда-то была и по-прежнему оставалась его огородом, где он каждый день трудился не покладая рук. Том с женой занимал второй этаж, гостиную и столовую, из которых на лужайку вели застекленные створчатые двери. В принципе, весь первый этаж занимали они же. Джессика – похудевшая, сморщенная и лысеющая старуха, по-прежнему деятельная и энергичная, – присматривала за тремя коровами и целой оравой бестолковых куриц. Супружеская пара входила в небольшую общину бедолаг и беженцев-возвращенцев, насчитывавшую примерно сто пятьдесят душ. Пережив великую панику, великий голод и великий мор, они приспособились к новым условиям. Беженцы покинули свои убежища в незнакомых местах и самочинно поселились в приглянувшихся им домах, начав трудную борьбу с природой за кусок хлеба, составлявшую теперь весь смысл их жизни. Непрестанный труд сделал их мирными людьми, особенно после того, как агент по продаже недвижимости, мистер Уилкс, ведомый довоенным азартом наживы, был утоплен в пруду у разрушенного газового завода, когда начал расспрашивать о правах владения и проявил излишние сутяжнические наклонности. (Вообще-то его не собирались убивать, не подумайте плохого, просто его голову продержали под водой на десять минут дольше, чем позволяли природные свойства организма.)
Маленькая община перешла от привычного паразитирования в пригородах к нормальной жизни, которую человечество вело с незапамятных времен, к домашнему хозяйству в тесном контакте с коровами, курами и клочками земли, к жизни, пропахшей запахом навоза. Такой образ жизни вел европейский крестьянин от начала истории до наступления эры науки, точно так же привыкло жить большинство народов Азии и Африки. Некоторое время казалось, что машины и наука вырвут Европу из замкнутого круга животного существования и что Америка избежит его с самого начала, но после разрушения гордого, грозного, блестящего здания механической цивилизации, поднявшегося на чудесную высоту, обычный человек вновь вернулся к земле и нечистотам.
Маленькие общины, еще не освободившиеся от воспоминаний о лучших временах, сплачивались и почти молча следовали простым законам под началом лекаря или священника. Мир заново открыл для себя религию и потребность в объединяющем начале. В Бан-Хилле эту роль играл старый проповедник-баптист. Его версия веры была простой и понятной. В его проповедях доброе начало по имени Слово вело извечную борьбу с дьявольским женским началом по имени Вавилонская блудница и злым духом по имени Алкоголь. Алкоголь давно принял духовное измерение, лишенное какого-либо практического значения. Он никак не был связан с вином или виски, которые иногда удавалось раскопать в лондонских подвалах, – единственной отдушиной в жизни Бан-Хилла. Пастор учил своей истине по воскресеньям, а в будние дни вел себя как приветливый, добрый старичок, известный своей причудой каждый день мыть руки и, если получится, лицо и невероятной ловкостью в забое и разделке свиней. Он проводил воскресную службу в старой церкви на Бекенхем-роуд, куда паства стекалась в любопытных городских нарядах времен начала ХХ века. Все мужчины без исключения надевали сюртуки, цилиндры и белые рубашки, хотя у многих не было обуви. Том выделялся больше всех – он приходил в цилиндре с золотым позументом, зеленом сюртуке и брюках, которые снял со скелета в подвале районного банка. Женщины, даже Джессика, облачались в жакеты и экстравагантные шляпы, украшенные искусственными цветами и перьями экзотических птиц, – таких было много в магазинах на север от Бан-Хилла. Дети (детей здесь было мало, потому что большая их часть умирала от неведомых хворей в течение нескольких дней после рождения) носили похожую одежду, перешитую по размеру. Даже четырехлетний отпрыск Стрингеров красовался в большом цилиндре.
Таковы были воскресные наряды округа Бан-Хилл – занятный пережиток благородных традиций эпохи науки. В будние дни местный народ расхаживал в тусклых, грязных отрепьях из холстины, красной бумазеи, мешковины, обрывков портьер и половиков, в грубых деревянных сандалиях или вообще босиком. Читателю следует помнить, что эти люди когда-то были городскими жителями и опустились до варварского состояния крестьян, не имея крестьянских жизненных навыков. Они удивительно деградировали во многих отношениях и были ни на что не годны. Утеряв секрет производства тканей, даже имея нужные материалы, они не могли сшить себе одежду, из-за чего постоянно промышляли разграблением таявших запасов, которые находили в развалинах домов.
Все их нехитрые познания давно были растеряны; разрушение канализации, водопровода, сферы торговли и прочего сделало привитые цивилизацией навыки бесполезными. Еду готовили более чем примитивно: попросту жарили жалкую пищу на огне, разводя его в ржавых каминах некогда богатых домов, потому что кухонные плиты поглощали слишком много дров. Никто не знал, как выпекать хлеб, варить пиво или ковать железо.
Использование мешковины и прочих грубых тканей для ежедневной носки и привычка подпоясываться веревкой и запихивать под одежду тряпье и солому для поддержания тепла придавали фигурам странное сходство с тюфяками.
Поскольку Том и его маленький племянник отправились на поиски курицы в будний день, они тоже были одеты подобным образом.
– Ты все-таки приехал в Бан-Хилл, Тедди, – заговорил старый Том, замедляя шаг, как только они отошли на расстояние, где за ними не могла наблюдать старая Джессика. – Ты последний из ребятишек Берта, кто у меня еще не был. Я уже видел маленького Берта, Сисси, Матта, Тома, которого так назвали в мою честь, и Питера. Тебя ходоки с собой привели, да?
– Дошел, и ладно, – буркнул Тедди. Он не любил много говорить.
– Тебя не пытались съесть по дороге?
– Они нормальные. Зато по дороге в Лезерхед мы встретили человека на велосипеде.
– Ничего себе! Сегодня их редко увидишь. Куда он ехал?
– Сказал, что в Доркинг, если по шоссе сможет проехать. Вряд ли он туда добрался. Всю местность вокруг Берфорда затопил паводок. Мы по холму пришли, по Римской дороге, как ее называют. Там было сухо.
– Я о такой не слыхал. Но велосипед! Ты уверен, что это был настоящий велосипед? С двумя колесами?
– А какой же еще.
– Надо же! Я помню время, Тедди, когда велосипедов было вокруг хоть пруд пруди, можно было встать на дороге, ровной как доска, и увидеть двадцать или тридцать велосипедов зараз, и простых, и с моторчиком, а еще автомобили и прочие штуки с колесами.
– Неправда!
– Я сам видел. Весь день проезжали, целыми сотнями.
– Куда они все ехали?
– В Брайтон. Ты, поди, не бывал в Брайтоне? Это город такой у моря. Удивительное было место! Туда народ из Лондона гонял, и обратно тоже.
– Зачем?
– Просто так.
– Но зачем?
– Бог их знает, Тедди. Видишь эту громадную штуковину, торчащую из-за домов, как большой ржавый гвоздь, и вторую, немного дальше, и еще одну, и ту часть, что обвалилась между домами? Это был монорельсовый путь. Он тоже вел в Брайтон, люди ездили туда днем и ночью в больших вагонах размером с дом – набивались под завязку.
Мальчик окинул взглядом вещественные доказательства над узкой улицей-канавой, заваленной коровьими лепехами, в былые времена носившей название Хай-стрит. Верилось с трудом, но развалины-то настоящие! Он попытался представить себе картину, выходившую за рамки его воображения.