Чтение онлайн

— Осторожней, ты, дубина, — пробасил он своему напарнику. — Сломаешь его раньше времени, так Хват с тебя шкуру спустит. Этот тип же у нас теперь курица, несущая золотые яйца.

— Ага, или дохлая курица, — хмыкнул первый. — Какая разница? Главное, чтобы яйцо снести успел.

Я молчал и покорно переставлял ноги. «Отлично. Пусть считают меня сломанной игрушкой и недооценивают. Их высокомерие — мой лучший союзник.» — в моей голове давно не было ни страха, ни отчаяния, а только хладнокровный расчёт. И именно расчётом и был сейчас занят мой мозг:

'Переменная первая: отец в заложниках. Это — константа, главный фактор уравнения.

Переменная вторая: Хват — жадный, жестокий, но при этом ленивый и слишком уверенный в своей силе. Он не станет проверять подделку слишком тщательно, если она будет выглядеть убедительно. Это слабость, которую можно использовать.

Переменная третья: двадцать четыре часа — жёсткий дедлайн, заставляющий действовать быстро и без права на ошибку.

И самый главный, невысказанный Хватом постулат, который он считал моим приговором, а я своей отправной точкой: он не собирается оставлять свидетелей в живых. Поэтому не имеет значения, вернусь я с артефактом или без, нас с отцом убьют всё равно. Никакой сделки нет и подавно, есть только отсрочка от смерти, а это значит, что я ему ничего не должен. Кроме мести'.

Нас догнал сам Хват, который вышел следом за нами из ангара, накинув на плечи тяжёлое пальто.

— Помни, калека, — тихо сказал он, подойдя вплотную и дыша мне прямо в лицо. — Двадцать четыре часа. Коммуникатор в ранце настроен на мою частоту. Как только найдёшь то, что мне нужно, выходишь на связь и ждёшь. Попытаешься сбежать или схитрить, я пришлю тебе на память уши твоего папаши. Я ясно выражаюсь?

Я поднял на него глаза, полные слёз и покорности.

— Да… — прошептал я. — Я всё сделаю.

Он удовлетворённо хмыкнул и кивнул своим псам. Меня подвели к веревочному трапу, сброшенному с борта дирижабля.

— Удачи, счастливчик, — бросил Хват мне в спину. — Она тебе понадобится.

Я вцепился в жёсткие и скользкие от влаги верёвки и начал подъём. Мои руки дрожали, ноги путались, я несколько раз срывался, вызывая внизу гогот бандитов. Я играл свою роль до самого конца, до последней секунды.

Палуба пиратского дирижабля встретила меня холодом и липкой грязью. На полу хлюпала смесь дождевой воды и какой-то маслянистой жижи, а воздух здесь был густым, как в непроветриваемом склепе, и вонял прокисшим пивом, немытыми телами и горячим металлом от работающих вполсилы двигателей. Меня грубо перебросили через фальшборт, и я мешком рухнул на просмоленные доски, больно ударившись при падении коленом, а моя трость с глухим стуком откатилась в сторону.

— Поднять трап! — рявкнул кто-то с капитанского мостика, и я услышал скрип лебёдки. Наш последний мост в нормальный мир был поднят.

Два моих конвоира (те самые, что волокли меня из ангара) снова подхватили меня под руки, их пальцы впились в мои бицепсы, как тиски.

— Ну что, счастливчик, нравятся тебе наши апартаменты? — прохрипел тот, что был справа — щербатый детина с татуировкой якоря на бычьей шее. — Не чета твоей купеческой посудине, а?

— Брось, Гриша, не видишь, парень в себя прийти не может от такого гостеприимства, — издевательски протянул второй — тощий и длинный, как жердь, парень с бегающими крысиными глазками на вытянутом лице. — Он у нас теперь важная птица, почти что член экипажа.

Оба пирата заржали, и их грубый и пьяный смех прокатился по палубе. Несколько их подельников, что возились у орудийных портов, обернулись на смех и присоединились к нему. Для команды пиратского дирижабля унижение калеки (то есть меня) было развлечением, бесплатным цирком.

— Хватит трепаться, — прикрикнул на них боцман, высунувшись из рубки. — Хват велел запереть его в карцер и глаз не спускать. Живо!

Имя главаря подействовало на всех, как удар кнута. Веселье мгновенно превратилось в деловитую грубость. Меня схватили посильнее и поволокли вглубь корабля по узкому, тускло освещённому коридору, стены которого были покрыты ржавыми потёками, а из-за переборок доносились пьяные голоса и женский смех. Этот дирижабль, оказывается, был не только транспортным средством, эта плавучая помойка была логовом пиратов.

— А что с папашей-то его будет? — спросил Гриша у своего напарника, когда мы миновали камбуз, откуда несло запахом подгоревшей каши. — Хват его кончит, если этот не вернётся?

— А на кой он нам тогда нужен? — хмыкнул Жердь. — Конечно, кончит. Может, даже нам отдаст поиграться. Старик еще крепкий, так что покричит для нашего удовольствия. Особенно, если ему рассказать, как его сынок в Аномалии кишки на ветки намотал и сдох.

Я споткнулся, и на этот раз по-настоящему. Ледяной обруч сжал грудь и чуть не вышиб воздух из моих лёгких. Слова этих человекоподобных монстров не были простым издевательством, предназначенным для моих ушей. Это была их реальность, их обыденность, их образ жизни и отношение к людям. Эти подонки говорили об убийстве и пытках с той же лёгкостью, с какой обсуждали вчерашнюю пьянку.

— Ты чего застыл, урод? — Гриша больно ткнул меня кулаком между лопаток. — Ноги переставляй!

Они тащили меня до самого конца коридора, пока мы не подошли к тяжёлой стальной двери с маленьким зарешёченным окошком. Жердь вытащил из кармана связку ключей и с лязгом отпёр массивный засов. Дверь со скрежетом отворилась, исторгнув на меня волну холода и вони. Карцер был крошечной каморкой, не больше чулана. В нём были голые металлические стены, покрытые инеем, и такой же пол. Ни нар, ни скамьи, лишь ржавое ведро в углу, источавшее тошнотворный запах.

— Добро пожаловать домой, счастливчик, — прошипел Жердь и с силой толкнул меня внутрь.

Я упал на ледяной пол, ударившись плечом о стену. Трофейный ранец с жандармским снаряжением бросили следом, он глухо приземлился рядом со мной. Тотчас позабыв обо мне, два моих конвоира начали, смеялись пьяным смехом и фантазировали о том, что они сделают со своей долей Пыли. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними с оглушительным грохотом, лязгнул засов, и я погрузился в почти полную темноту и тишину.

Сколько я просидел в этой ледяной вонючей коробке, я не знал, так как время здесь текло иначе и измерялось не минутами, а ударами сердца и циклами вибрации двигателей, что слышались в тишине. Я сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и работал. Моя Консоль, невидимая и неслышимая, была активна. Я изучал конструкцию жандармского коммуникатора, лежавшего в ранце, анализировал его протоколы, искал уязвимости.

В какой-то момент я услышал, что гул двигателей изменился, стал ниже, натужнее. Корпус дирижабля начал мелко дрожать, словно корабль вошёл в зону сильной турбулентности. Но это была не она, я почувствовал это кожей, затылком, каждой клеткой своего тела. Воздух за бортом стал плотнее и насыщеннее Пылью, а её эманации просачивались даже сквозь толстую сталь корпуса, вызывая лёгкое покалывание и тихий низкий гул прямо в черепной коробке. Я сразу узнал дыхание Аномалии. Мы были на месте.

Не успел я додумать эту мысль, как за дверью раздался грохот и ругань, засов отодвинулся с оглушительным скрежетом, дверь распахнулась и впустила в мою темницу тусклый свет коридорных ламп и две уже знакомые мне фигуры. Это были Гриша «Якорь» и тощий «Жердь».

— Подъём, счастливчик! — прорычал Гриша, его лицо было красным, а глаза мутными от выпитого. — Приехали, твоя остановка.

Он шагнул внутрь, грубо схватил меня за шиворот и рывком поднял на ноги. Я же покорно повис в его руке, как будто совсем ослаб и у меня головокружение.