Чтение онлайн

Существует только одна теологическая проблема, одна-единственная… Можно, работая в любой философской калибровке, от буддизма до неопозитивизма включительно, осмысленно и доходчиво ответить на вопрос «зачем Человеку Бог»? Но попробуйте объяснить, зачем Человек Богу?

Пытаясь понять, я подошел к этой проблеме как ученый-естественник. В конце концов, основа ответа всегда заключена в самом вопросе. Достаточно понять, что Человек нужен Богу зачем-то. Своим существованием он исполняет некую функцию, вероятно для нас непостижимую.

Заметим, что человечество в течение всей своей более-менее документированной истории относилось к системам самого непредсказуемого класса: число людей слишком велико, чтобы исследовать эту систему «механически», и одновременно ничтожно мало, чтобы действовали статистические методы.

Но ведь в реальности статистические методы действуют? Действуют повсеместно — начиная от опросов общественного мнения по поводу президентских выборов и заканчивая теорией рекламы. Действуют, хотя по логике вещей не должны.

Фриц Гейгер привык к интуитивному выполнению закона больших чисел. На миллион человек должен быть один великий писатель, десять ярко талантливых и около ста способных… И отклонение от этого привычного положения дел беспокоит практичного президента. Я не удивлюсь, если и экспедицию на север он организовал не ради научных интересов Андрея, тем более — не ради мифического и далекого Антигорода, а в надежде найти какой-то осмысленный намек на ответ.

А что если — наоборот? На одного великого писателя создается миллион большинства — «…темного, забитого, ни в чем не виноватого, невежественного большинства…»

А ведь какую бы цель не ставил Господь, пять миллиардов людей для достижения этой цели ему не нужны. Потому что его вполне устроит минимальная по размерам система, для которой невозможен механический анализ.

Но такая система насчитывает мало людей, вследствие чего развитие ее будет крайне медленным. Сотня лет на то, чтобы построить несчастную электростанцию. Пятьсот — на сеть железных дорог. Тысячу на обыкновенный фотонный планетолет.

Очень медленно меняется такое человечество. Очень медленно меняются люди, почти все время и силы которых заняты непрерывным трудом ради минимального самообеспечения. И, решая эту проблему, Господь создал почти людей, неотличимых от настоящих, но не обладающих душой, не имеющих свободы воли и не участвующих в Эксперименте. Господь повелел, чтобы Люди могли взаимодействовать только с Людьми. Виртуалы ненаблюдаемы, иными словами, они существуют лишь как статистическая масса (потому и исполняются статистические законы — по построению). Реальные Люди (во всякой религии найдется своя «тысяча избранных») образуют ничтожное меньшинство, но столь же правомочно высказывание, что никого, кроме их, в мире просто нет. Может быть, и мира никакого нет. «К западу — неоглядная сине-зеленая пустота — не море, не небо даже — именно пустота синевато-зеленоватого цвета. Сине-зеленое Ничто. К востоку неоглядная, вертикально вздымающаяся желтая твердь с узкой полоской уступа, по которому тянулся город. Желтая Стена. Желтая абсолютная твердь.

Бесконечная Пустота к западу и бесконечная Твердь к востоку».

Классический парадокс теологии есть противоречие между существованием и бездействием Господа. Понятно, что речь идет о бездействии в нашем понимании. Но ничто другое нас интересовать не может. Мы, Люди, созданы им для чего-то, чему, возможно, нет названия ни в одном из наших человеческих языков. Мы одарены им душой. Мы помещены им в мир, сотканный из неразрешимых вопросов. Мы привыкли не замечать эти вопросы: Эксперимент есть Эксперимент. Но мы не в силах понять, как Господь может не захотеть спасти умирающего в муках ребенка. И если у Господа по такому поводу есть свое собственное мнение, что ж — тем хуже для такого господа.

«Беру примером молодого человека, потерявшего любимую жену, только что умершую от рака. Он еще не ощутил, что он жертва особой несправедливости, всеобщего биологического закона, беспощадного, чудовищного и циничного…» [84] .

Разумеется, Господь в своей неизъяснимой благости мог просто отменить смерть. Это вполне возможно (что и продемонстрировал в «Сумме технологии» Ст. Лем), и Второе начало термодинамики здесь абсолютно ни при чем. Но каков был бы конечный результат?

Эльфы, как всем известно, дивный народ. Но эльфы, которые не только не умирают, но которых еще и невозможно убить, — это нечто невообразимое. Речь даже не о том, что бессмертная человеческая плесень за довольно короткий срок заполнит Вселенную (это изображено у П. Буля в рассказе «Когда не вышло у Змея» [85] ) — с этим несложно справиться. Проблема носит иной характер: всякое развитие происходит через смерть.

Прикиньте, сколько великих произведений искусства не было бы создано, если бы Бог, услышав молитвы поколений, отменил бы войну.

Конечно, черт бы с ними — произведениями искусства, тем более что не меньше было спалено в пламени военных пожаров. Но это наша логика. Человеческая. Там, «наверху», точно знают, что рукописи не горят.

И не в этом дело, конечно.

Война слишком человеческое, чтобы ее можно было так легко отменить. Ведь зачем- то мы нужны Ему именно такими, какие есть; Он такими нас создал.

Есть, однако, еще одно решение. Согласующееся и с диктатом Реальности, и с милосердием Господа. Оно очень простое.

Всякий раз, когда умирает Человек, Господь создает новый Мир. Мир, в котором пуля прошла мимо, от болезни нашлось лекарство, а родник в пустыне оказался не миражом, а настоящим живым источником.

Но для своей прежней Реальности он умирает. В бою. При кораблекрушении. В постели. Под колесами автомобиля. Смерть для других — как непременный атрибут Творения. Атрибут развития и подвига. И бессмертие для самого человека, бессмертие, оплаченное непрерывным созданием миров, изгибающее линии судьбы и порождающее саму плоскость исторического континуума.

Зачем?

Ответ довольно прост:

Когда я первый раз прочитал «Град обреченный» (вернее, одну его главу, которая сейчас называется «Разрыв непрерывности», а тогда — «Экспедиция на север»), я был лет на семь младше Андрея Воронина-«мусорщика». Теперь я на те же семь лет старше господина «Советника» Воронина, а роман прочитан мною в девятый раз. И как и тогда, двадцать с, лишним лет назад, я ощущаю только одно — горькое, обидное непонимание. Девять прочтений открыли мне девять смысловых слоев текста, но, думаю, и последний из них почти так же далек от понимая авторского замысла, как и первый.