Чтение онлайн

И великий волк прыгнул на Берена, и сбил его, и тяжко ранил, и Хуан убил волка, но и сам был убит. И Маблунг вырезал Сильмариль из чрева волка и дал его Берену, и Берен дал его Тинголу. Тогда понесли они Берена назад, и Хуан был рядом с ним, в чертог короля. И Лютиэн простилась с ним пред вратами, веля ждать её за Великими Морями, и он умер в её объятиях.

Но дух Лютиэн пал во тьму, ибо таков был рок над девой-эльфом за любовь её к смертному человеку, и она медленно угасала, как угасают эльфы под бременем непосильного горя. Прекрасное тело её лежало, как цветок, что внезапно срезан и недолго лежит неувядшим на траве;[8] но дух её странствовал за Великими Морями. И сказано, что она пела пред Богами, и песнь её была сложена из печалей двух родов, эльфов и людей. Так прекрасна была она и так трогательна была её песнь, что они были тронуты жалостью. Но не было у них власти долго удерживать в пределах мира духи смертных людей, что умерли; ни изменить разлучённый удел двух родов.

И потому дали они Лютиэн такой выбор. Из-за её скорби и из-за Сильмариля, что был отвоёван у Врага, и из-за того, что мать её Мелиан пришла из Валинора, она будет отпущена из Чертогов Ожидания и вернётся не к бедам Средиземья, но уйдёт в Благословенное Царство и будет жить с Богами до конца мира, забыв всю печаль, что знала её жизнь. Туда Берен прийти не мог. Другой выбор был таков. Она могла вернуться на землю и взять с собой Берена на время, чтобы снова жить с ним, но без уверенности в жизни или радости. Тогда станет она смертной, как и он, и вскоре покинет мир навсегда, и красота её станет лишь памятью песни, пока и та не угаснет. Этот рок она избрала, отрекшись от Благословенного Царства, и так встретились они вновь, Берен и Тинувиэль, за Великими Морями, как она и сказала, и пути их повели вместе и давно уже ушли за пределы мира. Так вышло, что Лютиэн одна из всего эльфийского рода и вправду умерла. Но выбором её Два Рода соединились, и она — праматерь многих, в ком эльфы доныне видят, хоть мир и меняется, подобие Лютиэн возлюбленной, которую они утратили.[9]

Пока Топотун говорил, тьма сомкнулась; ночь пала на мир. Они видели его чудное, жадное лицо, тускло озарённое в зареве красного костра. Над ним было чёрное звёздное небо. Вдруг за макушкой Заверти позади него явился бледный свет. Луна, теперь почти в половину, медленно всходила над холмом, что осенял их. Звёзды над его вершиной побледнели.

История кончилась. Хоббиты зашевелились и потянулись.

— Гляньте! — сказал Мерри. — Луна всходит. Должно быть, уже поздно.

Остальные подняли глаза. И как раз когда они это сделали, они увидели нечто малое и тёмное на вершине холма на фоне мерцания лунного света. Быть может, то был лишь большой камень или торчащая скала, проступившие в бледном свете.

В этот миг Одо, что был на страже (менее прочих не желая упустить рассказ Топотуна), поспешно спустился к костру.

— Не знаю, что это, — сказал он, — но чувствую, что что-то ползёт вверх по холму. И мне показалось (наверняка не скажу), что вон там, к западу, где падает лунный свет, были две или три чёрные тени. Они как будто двигались сюда.

— Держитесь вплотную к костру, лицом наружу! — сказал Топотун. — Возьмите наготове вот эти сосновые палки!

Долгое время они сидели там молча и настороже, спиной к маленькому костру, что был так почти совсем заслонён. Ничего не происходило. Ни звука, ни движения. Бинго как раз собирался шепнуть вопрос Топотуну, что сидел рядом, когда Фродо ахнул:

— Что это?

— Тсс, — сказал Топотун.

Было именно так, как сказал Одо: над краем ложбины, со стороны, обращённой прочь от холма, они почуяли, как поднимается тень — одна тень или больше. Они напрягли глаза, и тени словно росли. Скоро сомнений не осталось: три или четыре высокие чёрные фигуры стояли там, на склоне над ними. Бинго почудилось, что он слабо слышит звук, как втягиваемое с шипением дыхание. Затем фигуры медленно двинулись вперёд.

Ужас охватил Одо и Фродо, и они бросились плашмя наземь. Мерри прижался к боку Бинго. Бинго был не менее испуган; его трясло, словно от лютого холода. Но страх его был поглощён внезапным искушением надеть Кольцо. Оно охватило его, и он не мог думать ни о чём другом. Он не забыл ни Кургана, ни послания Гэндальфа, но он чувствовал отчаянное желание пренебречь всеми предостережениями. Что-то словно понуждало его; он жаждал уступить. Не с надеждой спастись или сделать что-нибудь, доброе или злое. Он просто чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть его на палец. Он не мог говорить. Какое-то время он боролся, но сопротивление сделалось невыносимым, и наконец он медленно вытянул цепочку, отстегнул Кольцо и надел его на указательный палец левой руки.

Тотчас — хотя всё прочее осталось как было, смутным и тёмным, — фигуры сделались ужасающе ясны. Он словно мог видеть под их чёрным покровом. Там были три высокие фигуры: в их белых лицах горели зоркие, безжалостные глаза; под чёрными мантиями были длинные серые одежды, на седых волосах — серебряные шлемы;[10] в иссохших руках — стальные мечи. Глаза их пали на него и пронзили его, когда они ринулись к нему. В отчаянии он выхватил свой меч, и почудилось ему, что тот мерцает красным, словно горящая головня. Две фигуры остановились. Но третья была выше прочих. Волосы её были длинны и блестящи, и на них был венец. Рука, что держала длинный меч, светилась бледным светом. Он прянул вперёд и навис над Бинго.

В этот миг Бинго бросился вперёд, наземь, и услышал, как кричит во весь голос (хотя и сам не знал почему): «Элберет! Гилтониэль! Гурт-и-Морту!»[11] В тот же миг он ударил по ногам своего врага. Пронзительный крик прозвенел в ночи, и он почувствовал боль, как укол отравленного льда, коснувшуюся его [добавлено: левого] плеча. Уже теряя сознание, Бинго уловил проблеск Топотуна, прыгнувшего из тьмы с пылающей головнёй в каждой руке. Последним усилием он стянул Кольцо с пальца и сжал его в кулаке.

Обыкновение моего отца в это время надписывать свои первые карандашные черновики во многом отнимает возможность увидеть самые ранние формы повествования. В этой главе исподний текст можно разобрать лишь местами и с великим трудом, но, по крайней мере, видно, что начальный отрывок быстро выродился в сокращённый набросок истории. Рассказы Топотуна должны были касаться лишь диких зверей, а затем сразу следует: «Бой в лощине» — с наброском в несколько строк, нацарапанным с великой скоростью, из которого, однако, кое-что можно извлечь:

Бинго искушаем надеть кольцо. Он надевает. Всадники [?идут] на него. Он видит их ясно — свирепые белые лица ….. Он выхватывает меч, и тот сияет, как огонь. Они отступают, но один Всадник с длинными серебряными волосами и [?красной рукой] прядает вперёд. Бинго ….. слышит, как кричит Элберет Гилтониэль ….. ударил по ноге Всадника. Он почувствовал ….. холодную [?боль] в плече. Была вспышка …..

Нападение на лощину вошло прежде мысли о том, чтобы Топотун пел им нараспев и рассказал повесть древних дней, и материал его повести остаётся в этой рукописи в очень грубом виде, на первичной стадии сочинения, явно требуя того сжатия, какое он получил впоследствии.

Более разработанный карандашный черновик возобновляется с того места, где Топотун кончает, и из того, что можно прочесть, видно, что окончательная история нападения Кольцепризраков теперь была налицо вполне. И тогда, не считая нескольких подробностей (как то, что Кольцепризраков трое, а не пятеро), текст, написанный чернилами поверх черновика, достиг законченной истории: ни одна черта этой грозной сцены — мучительное напряжение на холодном склоне в лунном свете, тёмные фигуры, глядящие сверху на хоббитов, сбившихся вокруг костра, неодолимое требование к Хранителю Кольца себя обнаружить и окончательное явление того, что скрывалось под чёрными плащами Всадников, — не отсутствует, и всё рассказано почти теми же самыми словами, что и в «Братстве Кольца». Значение Кольца, в его власти являть и быть явленным, в его действии как моста между двумя мирами, двумя способами бытия, было достигнуто раз и навсегда.

Полнота и звучность этой сцены на холме Заверть тем более примечательны, если вспомнить, что (по отношению к «Властелину Колец», каким он в конце концов стал) всё ещё было крайне ограничено в размахе. Если природа Кольца в его действии на носителя была теперь вполне замыслена, то нет ещё и намёка на то, что в его крошечном круге лежит судьба Средиземья. И вправду, далеко не наверное, что мысль о Правящем Кольце уже возникла. О великих землях и историях к востоку и югу от Мглистых Гор — о Лотлориэне, Фангорне, Изенгарде, Рохане, нуменорских королевствах — нет и тени намёка. Я очень сомневаюсь, что, когда Кольцепризраки поднялись над краем лощины под Завертью, мой отец предвидел в Путешествии что-либо большее, чем то, что Кольцо должно пройти за Горы и найти свой конец в недрах Огненной Горы (с. 126). В октябре 1938 года он ещё мог сказать Стэнли Анвину (см. с. 173), что надеется представить новую повесть в начале следующего года.