Чтение онлайн

Он открыл глаза.

— О нас?

— Да. Потому что если нас снова попытаются использовать как мужа и жену в их схеме, мне нужно заранее знать, на каком именно месте вы сорветесь первым.

Уголок его рта дрогнул.

— Вы и брак собираетесь превратить в допрос.

— Не льстите себе. Пока это только сбор анамнеза.

На этот раз он все-таки рассмеялся. Коротко. Низко. С болью в дыхании, но по-настоящему.

Я отметила это мгновенно и без жалости.

Очень хорошо.

Мой муж решил, что я пришла добить его.

А я окончательно решила, что он слишком упрям, чтобы умереть вовремя для своих родственников.

Я не люблю разговоры, которые приходится прерывать из-за слабости пациента. Они всегда оставляют неприятное чувство незакрытой раны. Но Рейнар после укола держался только на злости и остатках самолюбия, а я не из тех врачей, кто путает продуктивную беседу с доведением человека до обморока ради красивой сцены.

— Хватит на сегодня, — сказала я, когда он в третий раз за несколько минут слишком медленно моргнул и перевел взгляд мимо меня, словно собирая комнату заново.

— Я в порядке.

— Это фраза мужчин, после которых обычно приходится поднимать тяжелые предметы с пола.

— Вы невыносимы.

— Зато внимательна. Ложитесь.

Он хотел огрызнуться еще, я видела. Но сил на полноценное сопротивление уже не хватало. Это меня злило не на него, а на тех, кто довел его до состояния, где даже злость приходилось экономить.

Я помогла ему вернуться на кровать. На этот раз без игры в независимость — просто потому, что он уже не тянул на красивое упрямство в вертикальном положении. Пульс после короткого разговора снова стал чаще, под кожей у виска дрожала тонкая жилка. Я поправила подушку, отодвинула тяжелое покрывало и только тогда отошла.

— Если вы сейчас скажете, что умеете быть заботливой, я вам не поверю, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Правильно. Я не заботливая. Я профессионально раздраженная.

— Это чувствуется.

— Спите.

— Это приказ жены или врача?

Я бросила на него взгляд.

— Это приказ человека, который пока не хочет объяснять дому, почему хозяин снова валяется без чувств после визита родственников.

Он хмыкнул, но уже через минуту дыхание стало ровнее. Не глубоким сном, нет. Скорее осторожным уходом в дрему, когда организм пытается добрать силы, а сознание все еще не до конца доверяет миру вокруг.

Я подождала немного, проверила, нет ли новой дрожи в руках, и только потом вышла в смежную комнату. Мира тут же поднялась с табурета.

— Как он?

— Жив. Уже неприятность для некоторых людей.

Она кивнула так быстро, будто и сама боялась сказать это вслух.

— Госпожа… внизу спрашивали, будете ли вы обедать с леди Марвен.

— Нет.

— Я так и сказала.

— Умница.

Я подошла к окну. Во внутреннем дворе было тихо. Слишком тихо для дома, где несколько часов назад попытались грубо вернуть хозяина в привычное беспомощное состояние. Значит, сейчас не суетятся. Сейчас считают, что делать дальше. Это хуже. Суетящиеся враги ошибаются чаще.

— Кто из женщин в доме носит траур? — спросила я вдруг.

Мира растерялась.

— Простите?

— Не делай вид, что не поняла. Я видела утром портрет первой жены. И я уже знаю, что после ее смерти здесь слишком многое стало удобно. Кто продолжает носить траур так, будто это не память, а заявление?

Мира опустила глаза.

— Леди Селеста.

— Это кто?

— Двоюродная сестра покойной леди Элизы. Она живет в северном крыле. Приехала после похорон… и с тех пор почти не уезжала.

Вот оно.

— Молодая?

— Да.

— Красивая?

Мира замялась.

— Очень.

Я усмехнулась.

Красота в таких домах почти всегда идет в комплекте с ролью, которую кто-то уже успел ей подобрать.

— И как она относится к милорду?

Мира побледнела.

— Я… я не могу знать.

— Можешь. Ты просто боишься сказать.

Она комкала передник так, что нитки почти затрещали.

— После смерти леди Элизы многие думали… что если лорд оправится, семья может устроить новый брак. Леди Селеста часто бывала рядом. Потом он слег. А она осталась.

Осталась. Какая удобная формулировка. Люди вообще очень любят оставаться рядом с титулами, когда уверены, что сам титул уже не встанет и не возразит.

— Она сейчас в трауре?

— Да, госпожа. Почти всегда в черном.

— Прекрасно. Значит, в этом доме есть еще одна женщина, которой очень долго было выгодно оплакивать не только покойную кузину, но и чужое выздоровление.

Мира подняла на меня испуганный взгляд.

— Вы думаете, она…

— Я думаю, — перебила я, — что в домах вроде этого почти никто не держится поблизости просто так. Особенно женщины в красивом трауре.

В дверь тихо постучали.

Мы обе обернулись.

Не глухой уверенный стук Марвен. Не быстрый, почти виноватый — прислуги. Этот стук был другим. Аккуратным. Мягким. Таким обычно входят люди, очень уверенные, что имеют на это право и без громкости.

Я кивнула Мире.

— Открой.

Она подошла к двери так, будто ждала приговор. На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Высокая. Тонкая. Черное платье сидело на ней так безупречно, что траур выглядел не болью, а дорогой идеей. Светлое лицо, темные волосы, спокойный рот. Красота не нежная — холодная, выверенная, привычная к тому, что на нее смотрят. В руках — небольшая корзина с белыми цветами.

Конечно. Еще и цветы. Люди в этом доме вообще удивительно упорны в своей любви к символам, от которых хочется вымыть руки.

Женщина перевела взгляд с Миры на меня. Ни растерянности. Ни вежливой паузы. Она сразу поняла, кто я.

— Леди Эстер, — произнесла она. Голос оказался низким, приятным и слишком хорошо воспитанным, чтобы в нем сразу услышать яд.

— Уже нет, — сказала я. — Но можете считать, что вам повезло застать меня в хорошем настроении. Кто вы?

В ее глазах мелькнуло едва заметное удивление. Не от грубости. От того, что я не стала играть в их местную церемониальность.